sfГордонДиксонПуть ПилигримаПредставьте себе Землю под властью инопланетных захватчиков, для которых люди не более чем домашний скот. Земные тнхнологии абсолютно бессильны против новых хозяев. Человечество вновь погружается во мрак Средневековья, и в роли инквизиции на этот раз выступает чуждый разум... 
ruenИ.ИванченкоsfGordonR.DicksonWay of the Pilgrim1987enMixxFiction Book Designer, FB Editor v2.030.10.2009Mixx4F0BA4CE-DC49-4B91-969B-8575C875D1D91.0Путь ПилигримаЭКСМО-Пресс; Валери СПДМосква; Санкт-Петербург20025-04-010115-5Гордон Диксон
Путь Пилигрима
 Дейву Уиксону, без которого не только эта книга, но и несколько других едва ли увидели бы Божий свет.
•••
Peregrinus expectavi Pedos meos, in cymbalis…
Я, странник, стою в ожидании знака…
Из музыки к фильму «Александр Невский» и кантаты «Александр Невский» Сергея Прокофьева.•••
Глава первая
•••
Толпа на площади, в центре которой возвышалась бронзовая статуя Кимбрийского быка, хранила молчание. Весеннее небо над Аалборгом в Дании было высоким и голубым; а перед толпой на трех пиках, торчащих из потускневшей от времени стены красного кирпича, сообразно одному из законов пришельцев, умирал человек. Двое наблюдателей, судья и исполнитель этого закона, взирали на происходящее, сидя верхом на ездовых животных, всего в каких-нибудь двух шагах от того места, где в толпе людей стоял Шейн Эверт.
– Сын мой, – на тяжеловесном алаагском языке говорил молодому старший и более грузный из двоих, даже не подозревая, что поблизости находится понимающий его человек, – не устану повторять тебе: ни одно существо нельзя приручить за вечер. Тебя предупреждали, что, когда они путешествуют семьей, самец защищает самку, а самка и самец вместе защищают детенышей.
– Но, отец, – возражал молодой, – не было ни малейшего повода. Я лишь оттолкнул самку в сторону энергетическим копьем, чтобы ее не сшибла лошадь. Это было необходимое действие, а не наказание или нападение…
Их слова звенели в ушах Шейна и отпечатывались в его мозгу. Подобно гигантам в человеческом обличье, неуместные в своей средневековости, два массивных алаага возвышались рядом с ним. Яркий солнечный свет сверкал на зеленом и серебряном металле их доспехов и на рыжеватых, напоминающих верблюдов, тварях, служивших им ездовыми животными. Они были заняты собственной беседой, не забывая надзирать за толпой людей во время казни этого узаконенного представления. И только малая толика их внимания была обращена на человека, распятого ими на пиках.
К счастью для себя, а также и для людей, вынужденных быть свидетелями его смерти, подвергшийся казни датчанин был парализован энергетическим копьем, которое алааги называли «длинной рукой», еще до того, как его бросили на три длинные острые металлические пики, торчащие из стены на высоте двенадцати футов над землей. Пики пронзили его, пока он был без сознания, и он сразу же впал в шоковое состояние. Поэтому сейчас он не отдавал себе отчета в собственном умирании или в том, что его жена – женщина, из-за которой он подвергся смертной казни, – лежит мертвая у подножия стены прямо под ним. Теперь он сам был почти мертв. Но пока жизнь еще теплилась в нем, по алаагскому закону все находящиеся на площади обязаны были наблюдать.
– …Как бы то ни было, – отвечал пришелец-отец, – самец неправильно понял. А когда скоты ошибаются, отвечает хозяин. Смерть обоих была необходима – чтобы показать: мы никогда не ошибаемся и не потерпим нападения со стороны туземных тварей, которых завоевали. Но ответственность лежит на тебе.
Под ярким солнцем металл на пришельцах сиял тем же древним примитивным блеском, что и бронзовая статуя быка или торчащие из невзрачной кирпичной стены пики. Но люди на площади теперь надолго запомнят, что нельзя обманываться внешностью.
Традиции и нечто вроде суеверий нерелигиозных алаагов сохранили доспехи и оружие, существовавшие еще пятьдесят тысяч земных лет назад на той планете, которая породила этих девятифутовых покорителей человечества. Однако архаичным их платье и вооружение было лишь внешне.
Истинная сила двух надзирателей заключалась не в мечах или копьях «длинная рука», а в маленьких золотых с чернью жезлах у пояса, драгоценных камнях перстней на массивных указательных пальцах, а также крошечном, непрерывно перемещающемся глазке в передней луке каждого седла, пристально и неустанно наблюдающем за толпой.
– И вправду. Мой промах, – покорно произнес сын алаага. – Я загубил хороший скот.
– Верно, что загублен хороший скот, – ответил его отец, – невинный скот, у которого изначально не было намерения преступать наш закон. И за это мне отвечать сполна, потому что я твой отец и отвечаю за твой промах. Но ты отплатишь мне впятеро, ибо твоя ошибка серьезней, нежели просто порча хорошего скота.
– Серьезней, отец?
Шейн по-прежнему полностью скрывал голову под капюшоном своего страннического плаща. Те двое не подозревали даже, что один из скотов Лит Ахна, алаагского Правителя всей Земли, стоит от них на расстоянии, меньшем «длинной руки», понимая каждое их слово. Но благоразумнее не привлекать их внимания. Алаагские отцы обычно не выговаривают сыновьям на публике или в присутствии скота. Гремели мощные голоса, и в ушах Шейна пела кровь.
– Гораздо серьезней, сын…
Шейна мутило от вида фигуры на пиках, висевшей прямо перед ним. Он пытался оградиться от нее с помощью одной из своих фантазий – придуманного образа человека-изгоя, которого не в силах схватить или победить ни один алааг. Человека, подобно Шейну, анонимно путешествующего по свету в одежде пилигрима, но, в отличие от Шейна, мстящего пришельцам за каждое зло, причиненное мужчине, женщине или ребенку. Однако фантазия меркла перед лицом кровавой реальности на стене напротив. Внезапно уголком правого глаза он заметил нечто такое, что мгновенно вышибло эту реальность из его головы и заставило его затрепетать от безрассудного восторга.
На высоте около четырех метров над ним и всадниками изогнулась ветвь дуба, конец которой попадал в поле зрения Шейна. На конце ветви среди молодых зеленых листочков виднелся маленький кокон, уже разорванный.
Из него совсем недавно выбралась измятая пока бабочка, еще не имеющая представления, для чего ей крылья.
Непонятно было, как ей удалось пережить зиму. Теоретически алааги истребили всех насекомых в городах и селениях. Но вот оно – рождение земной бабочки в одно время с умиранием земного человека, маленькая жизнь вместо большой. Совершенно непомерное чувство восторга пело в груди у Шейна. Вот существо, избегнувшее смертного приговора чужаков и намеревающееся жить вопреки алаагам, – да, если эти двое надзирателей на огромных рыжих зверях не заметят, как она взмахнет крылышками, расправляя их для полета.
Они не должны заметить. Неприметный, затерявшийся в толпе в своем грубом плаще пилигрима и с посохом, неразличимый среди других бесцветных человеческих существ, Шейн переместился вправо, ближе к пришельцам, так что конец ветки с вылезшей бабочкой оказался прямо между ним и человеком на стене.
Это было похоже на суеверие, магию… называйте как угодно – только так он мог бы помочь бабочке. Шанс на сохранение крошечной жизни, зарождающейся сейчас на ветке, по законам космической справедливости должен быть гарантирован большой жизнью, угасающей у человека на стене. Одна должна уравновешивать другую. Шейн сфокусировал зрение на очертаниях бабочки, которые, приблизившись к нему, скрыли фигуру человека на пиках. Он заключал сделку с судьбой. «Не стану мигать, – говорил он себе, – и бабочка не будет видна алаагам. Они увидят лишь человека…»
Ни одна из громоздких, закованных в металл фигур не заметила его перемещения. Они все еще беседовали.
– …В битве, – говорил отец, – каждый из нас равен тысяче тысяч таких, как эти. Но хотя один превосходит многих, из этого не следует, что множество бессильно против одного. Поэтому не жди ничего и не будешь разочарован. И хотя они теперь принадлежат нам, среди них по-прежнему есть такие скоты, какими они были сразу после завоевания. Звери, еще не прирученные до состояния надлежащей любви к нам. Теперь ты понимаешь меня?
– Нет, отец.
В горле у Шейна жгло, и затуманивались глаза, поэтому он с трудом различал плотно прижавшуюся к ветке бабочку, которая наконец поддалась инстинктивному побуждению расправить смятые влажные крылышки и полностью раскрыла их. Оранжево-коричнево-черные крылышки – словно некий знак: это был вид субарктической бабочки под названием «пилигрим» – и сам Шейн мог называться пилигримом из-за плаща с капюшоном. В его памяти всплыл один из дней трехлетней давности в Канзасском университете. Он вспомнил, как стоял в студенческом клубе среди толпы студентов и преподавателей и, не дыша, слушал сообщение по радио о том, что на Землю высадились существа с далекой планеты и что Земля завоевана. Тогда он не почувствовал ничего, кроме возбуждения, смешанного, быть может, с не лишенными приятности предчувствиями.
– Кому-то придется переводить этим пришельцам, – бодро сообщил он друзьям. – Специалисты по языкам вроде меня будут нарасхват.
Но переводить пришлось 
для 
пришельцев, находясь в их подчинении, и Шейн говорил себе, что сделан не из того материала, что подпольные борцы Сопротивления.
Только… за последние два года…
Почти прямо над ним гремел голос старшего алаага:
– Завоевать – ничто. Завоевать может любой, у кого есть сила. Мы управляем, а это большее искусство. Мы управляем, потому что в конечном счете изменяем самую природу нашего скота.
– Изменяем? – эхом откликнулся молодой.
– Переделываем, – сказал старший. – Мы учим их любить нас невзирая на опыт предыдущих поколений. Мы делаем из них хорошую, послушную скотину. Оставаясь зверьем, они сломлены и находятся в нашем подчинении. Чтобы добиться этого, мы оставляем им их законы, религию, обычаи. Единственную вещь мы не приемлем – сопротивление нашей воле. И со временем они к этому привыкают.
– Но – всегда ли, отец?
– Всегда, говорю тебе! – Огромное ездовое животное отца задвигалось, оттеснив Шейна на несколько дюймов в сторону. Он подвинулся. Но не отрывал взгляда от бабочки. – Когда мы впервые прибыли сюда, некоторые боролись с нами – и погибли. Только мы знаем, что сломить надо прежде всего душу зверя. Поэтому сначала мы показываем им превосходство нашего оружия, потом – нашего тела и ума и, наконец, нашего закона. И когда у них не остается ничего своего, их звериное сердце дает трещину, и они бездумно следуют за нами, как новорожденные щенята за маткой, слепо доверяя нам и любя нас и больше не помышляя о сопротивлении нашей воле.
– И все у нас хорошо?
– Все хорошо для моего сына, его сына и сына его сына, – проговорил отец. – Но до того светлого мига, когда сердца скотов дадут трещину, каждый крошечный проблеск пламени восстания замедляет наступление их окончательной и абсолютной любви к нам. Сейчас неумышленно ты позволил этому пламени вспыхнуть снова.
– Я ошибся. В будущем постараюсь избегать таких ошибок.
– Меньшего и не ожидаю, – вымолвил отец. – А теперь скот мертв. Поехали.
Они пришпорили своих верховых животных и тронулись в путь. Людская толпа вокруг них вздохнула с облегчением. Вверху, на тройных пиках, висела теперь уже неподвижная и беззвучная жертва с остановившимся взглядом. Крылья бабочки медленно колыхались между мертвым лицом и лицом Шейна. Насекомое поднялось, подобно красочной тени, и вспорхнуло в сияющий солнечный свет над площадью, постепенно пропадая в вышине. Шейн ощутил торжество победителя. «Минус один человек, – подумал он в полубреду, – плюс одна бабочка, один крошечный пилигрим, бросающий вызов алаагам».
Толпа вокруг него рассеивалась. Бабочка исчезла. Лихорадочный восторг по поводу ее бегства остыл, и Шейн оглядел площадь. Алааги, отец и сын, проехали половину площади, направляясь к отходящей от нее улице. Одно из редких облачков закрыло тенью солнце, отчего свет потускнел. Шейн почувствовал на лице и руках прохладу легкого ветерка. Теперь площадь вокруг него почти опустела. Через несколько секунд он окажется один на один с мертвецом и пустым коконом, из которого вылупилась бабочка.
Он еще раз взглянул на мертвеца. Лицо было неподвижным, но легкий ветерок шевелил свисающие концы длинных белокурых волос.
Шейн ощутил резкую дрожь от ветерка и наступившей прохлады. Приподнятое настроение исчезало, уступая место сомнениям и страху. Теперь, когда все кончилось, его трясло и подташнивало…
За последние два года он повидал чересчур много казней по приказу пришельцев. И не решился бы вернуться в алаагский штаб в таком состоянии.
Ему, скорей всего, придется сообщить Лит Ахну о происшествии, которое задержало его при исполнении курьерских обязанностей; и ему ни в коем случае нельзя выдать свои истинные чувства в отношении увиденного. Алааги хотели, чтобы их персональный скот был похож на них самих – спартанский по духу, несгибаемый, не придающий значения своей или чужой боли. Любая человеческая особь, обнаруживающая свои эмоции, считалась «больной» по меркам алаагов. Репутация алаагского хозяина – будь это даже Правитель всей Земли – могла пострадать, если бы он содержал у себя нездоровый скот.
Сам Шейн мог бы окончить жизнь на пиках, несмотря на то что Лит Ахн вроде бы испытывал к нему симпатию. Ему придется подавить свои чувства, и поскорее. В лучшем случае он мог бы украсть еще полчаса из своего графика в добавление ко времени, потраченному на созерцание казни, и в эти полчаса ему необходимо взять себя в руки. Он повернул обратно и пошел по улице, отходящей от площади, вслед за остатками разбредающейся толпы.
На этой улице когда-то размещались небольшие лавки вперемежку с редкими более крупными магазинами или деловыми учреждениями. Внешне она не изменилась. Тротуары и мостовая не были разбиты или замусорены. Витрины магазинов, хотя и почти пустые, оставались в целости и сохранности. Алааги не терпели грязи или разрухи. Они с равным усердием и беспристрастием вычищали жилые районы больших городов и руины Парфенона в Афинах; но уровень жизни, который был установлен для большей части человеческого скота, едва позволял сводить концы с концами даже тем, кто был в состоянии работать дни напролет.
За полтора квартала от площади Шейн остановился у двери под неясным силуэтом когда-то неоновой вывески бара. Он вошел в большую мрачную комнату, почти не изменившуюся с прошлых времен, не считая того, что на полке за стойкой не было видно множества бутылок со спиртным. В теперешние времена разрешалось производить лишь небольшое количество дистиллированного алкоголя. Люди пили местное вино или пиво.
В этот час заведение было заполнено посетителями, в основном мужчинами. Все хранили молчание после эпизода на площади, и все поспешно, большими глотками пили бочковое пиво из высоких толстостенных стаканов. Шейн пробился к дальнему углу у стойки. Там стоял бармен, нагружая подносы полными стаканами для единственной официантки, относившей их на столики и в кабинки на улице.
– Один, – сказал Шейн.
Секунду спустя перед ним поставили полный стакан. Он заплатил и, облокотившись на стойку и зажав голову ладонями, уставился в глубь коричневатой жидкости.
И снова Шейну вспомнился мертвец на пиках с развевающимися под ветром волосами. Наверняка, думал он, эта бабочка, называемая пилигримом, – некое предзнаменование. Он попытался отгородиться образом бабочки от воспоминаний о мертвеце, но здесь, в стороне от голубого неба и солнечного света, крошечный силуэт не хотел обретать очертаний перед его мысленным взором. В отчаянии Шейн снова прибегнул к своему личному душевному утешителю – образу человека в одеянии с капюшоном, бросающему вызов всем алаагам и воздающему им за злодеяния. Ему почти удалось вызвать его. Но образ мстителя не удерживался в сознании. Его продолжало вытеснять воспоминание о человеке на пиках…
«Undskylde! – прозвучало прямо ему в ухо. – Herre… Herre!»
Какую-то долю секунды он воспринимал эти слова только как посторонний шум. Из-за переживаний, захвативших его, он незаметно для себя стал думать по-английски. Потом наконец осознал смысл слов. Он поднял глаза и посмотрел на бармена. Бар за его спиной был опять полупустым. Очень немногие теперь могли урвать хоть чуть-чуть времени от изнурительной работы, позволявшей не умереть от голода или, хуже того, быть выкинутыми с рабочих мест и сделаться бродягами, к которым закон был безжалостен.
– Прошу прощения, – снова сказал бармен; на этот раз Шейн сразу мысленно вернулся в Данию с ее языком. – Сэр. Вы ведь не пьете.
Так оно и было. Стакан перед Шейном оставался по-прежнему полным. Чуть в отдалении маячило худое любознательное лицо бармена, наблюдавшего за посетителем с беспардонным любопытством хорька.
– Я… – Шейн пришел в себя. Он чуть не начал объяснять, кто он такой, что было бы небезопасно. Очень немногие обыкновенные люди любили соплеменников, поступивших на службу к алаагам.
– Расстроены увиденным на площади, сэр? Понятно, – вымолвил бармен. Сощурив зеленые глаза, он наклонился ближе и прошептал: – Может, что покрепче пива? Когда вы в последний раз пили шнапс?
Шейна пронзило чувство опасности. Аалборг был некогда знаменит своей водкой, но еще до прихода алаагов.
Бармен, должно быть, разглядел в нем иностранца – возможно, при деньгах. Потом вдруг Шейну стало наплевать, что такое разглядел бармен или где раздобыл очищенный алкоголь. Именно это ему сейчас и было нужно – нечто взрывное, чтобы противостоять насилию, свидетелем которого он только что оказался.
– Это будет стоить вам десять, – пробормотал бармен.
Десять валютных единиц составляли дневной заработок квалифицированного плотника – и лишь небольшую часть жалованья Шейна за те же часы. Алааги хорошо платили своему скоту, находящемуся в услужении. Слишком хорошо, по мнению большинства остальных людей. То была одна из причин, почему Шейн ходил всюду по поручениям хозяина в дешевой и неприметной одежде странника.
– Да, – проронил он. Потом залез в сумку, висящую на шнуре у пояса, и достал из нее пачку денег. Бармен слегка присвистнул.
– Сэр, – сказал он, – вы ведь не собираетесь спустить все эти деньги здесь.
– Спасибо. Я… – Шейн опустил пачку, чтобы бармену не было видно, и вынул одну купюру, – Выпейте со мной стаканчик.
– Ну конечно же, сэр, – откликнулся бармен. Его глаза заблестели, как металлические глаза Кимбрийского быка на солнце. – Раз уж вы можете позволить себе…
Он протянул через стойку худую руку и схватил предложенную Шейном купюру. Потом нырнул под стойку и появился с двумя высокими стаканами, каждый из которых примерно на одну пятую был заполнен бесцветной жидкостью. Держа стаканы между собой и Шейном, чтобы не было видно другим посетителям, он передал один Шейну.
– Удачи, – сказал он, опрокидывая стакан и осушая его одним глотком. Шейн последовал его примеру, и резкая маслянистая жидкость обожгла ему горло, дыхание перехватило. Как он и ожидал, это оказался неразбавленный крепкий алкогольный напиток нелегальной перегонки, не имеющий ничего общего с прежней водкой, кроме названия. Даже проглотив его, Шейн продолжал ощущать жжение в глотке, как от огня.
Шейн автоматически потянулся за стаканом с пивом, чтобы потушить огонь внутри. Бармен уже забрал два стакана из-под водки и двинулся вдоль стойки, чтобы обслужить другого посетителя. Шейн с облегчением сделал глоток. Пенистое пиво было мягким, как вода после резкого самогона. По телу начало медленно разливаться тепло. Изломы сознания скруглились, и на гребне этой баюкающей волны возникли утешительные, знакомые грезы о мстителе. Мститель, говорил он себе, незамеченным присутствовал на площади во время казни, а теперь сидит в засаде в таком месте, откуда сможет напасть на алаагских отца с сыном и исчезнуть прежде, чем вызовут полицию. Держа в руке маленький золотой с чернью жезл, он стоит сбоку у открытого окна и глядит вниз на улицу, по которой навстречу ему едут верхом две фигуры в зеленых с серебром доспехах…
– Еще, сэр?
Это снова был бармен. Вздрогнув, Шейн бросил взгляд на свой стакан с пивом и увидел, что тот тоже пуст. Еще одна порция этой жидкой взрывчатки? Или даже еще один стакан пива? Он не мог позволить себе ни того ни другого. Как при встрече с Лит Ахном через час или около того ни в коем случае нельзя будет выказать ни намека на эмоции, сообщая о том, что пришлось увидеть на площади, в точности так не должен он обнаружить ни малейшего признака опьянения или растерянности. Эти слабости также были непозволительны для слуг пришельцев, поскольку пришельцы не допускали их у себя.
– Нет, – ответил он, – мне пора идти.
– Это у вас от одного стакана? – бармен наклонил голову. – Вы счастливчик, сэр. Некоторым из нас такого не забыть.
Насмешливые нотки в голосе бармена ударили по натянутым нервам Шейна. В нем вскипела неожиданная злость. Разве этот человек знает, каково жить с алаагами, когда с тобой постоянно обращаются с безразличной приязнью, стоящей ниже презрения, – такого рода приязнью, которой человек мог бы одарить умного домашнего питомца, – и притом быть свидетелем сцен вроде той, на площади, и не раз в год, а каждую неделю, если не каждый день?
– Послушайте… – взорвался он, но быстро справился с собой. И в этот раз он чуть не выдал себя.
– Да, сэр? – откликнулся бармен, с минуту понаблюдав за ним. – Слушаю вас.
В голосе бармена Шейну послышалась подозрительность. Это могло быть всего лишь отзвуком его внутреннего смятения, но он решил рискнуть.
– Послушайте, – повторил он, понизив голос, – почему, по-вашему, я ношу эту одежду?
Он указал на свою одежду пилигрима.
– Вы постриглись в монахи. – Теперь голос бармена был сухим, отстраненным.
– Нет, вы не понимаете…
Непривычное тепло от выпитого вдохновило его. Образ бабочки незаметно переходил – и растворился – в образе мстителя.
– Вы считаете, то, что произошло сейчас на площади, – случайность? Это не так. Не просто случайность, большего я не могу сказать.
– Не просто случайность? – бармен нахмурился; и когда заговорил снова, его голос, подобно голосу Шейна, понизился до максимально осторожного.
– Разумеется, человек, кончающий жизнь на пиках, – это не было запланировано, – пробормотал Шейн, наклоняясь к нему. – Пилигрим… – Шейн осекся. – Вы не слыхали про Пилигрима?
– Пилигрим? Какой Пилигрим? – Лицо бармена приблизилось.
Теперь оба они говорили почти шепотом.
– Если вы не знаете, мне нельзя говорить…
– Вы уже и так много сказали…
Шейн вытянул руку и, облокотившись на стойку бара, коснулся своего шестифутового посоха из полированного дуба.
– Это один из символов Пилигрима, – сказал он. – Есть и другие. На днях вы увидите его метку и поймете, что нападение на алаагов на площади не было просто случайностью. Это все, что я могу вам сказать.
С этим замечанием удобно было удалиться. Шейн поднял посох, быстро повернулся и вышел. Он почувствовал облегчение только после того, как дверь бара закрылась за ним. Какое-то время он стоял, вдыхая прохладный воздух и ожидая, пока прояснится голова. Он заметил, что руки его дрожат.
Когда в голове просветлело, к нему вернулось здравомыслие. Он почувствовал на лбу холодную испарину. Что на него нашло? Рисковать всем, только чтобы порисоваться перед незнакомым барменом? Сказки вроде той, на которую он только что намекал, могут достигнуть ушей алаагов – и в частности ушей Лит Ахна. Если пришельцы заподозрят, что ему известно что-то о движении Сопротивления, они захотят узнать у него гораздо больше, и в этом случае смерть на тройных пиках может оказаться чем-то желанным, а не устрашающим.
И все же он испытал потрясающее чувство за те несколько секунд, когда делился с барменом своей фантазией, почти поверив в нее. Чувство почти такое же сильное, как восторг при виде выжившей бабочки. За несколько мгновений он почти возродился к жизни, как часть мира, вмещающего в себя Пилигрима-мстителя, способного бросить вызов алаагам. Некий Пилигрим, оставляющий свой знак на месте каждой алаагской казни как обещание грядущего возмездия. Тот самый Пилигрим, который в конце концов поднимет мир на свержение тирании пришельцев-убийц.
Он повернулся кругом и поспешно зашагал обратно к площади и к улице, по которой можно добраться до аэропорта, где его подберет алаагский курьерский самолет. Он ощущал сосущую пустоту в животе при мысли о встрече с Лит Ахном, но в то же время мысли бурлили. Вот если бы он был рожден с более атлетическим телом и равнодушием к опасности, необходимыми для настоящего борца Сопротивления! Алааги полагали, что истребили в зародыше человеческое сопротивление два года тому назад. Пилигрим может стать реальностью. Его роль подходит любому человеку, хорошо осведомленному о чужаках, – при условии, что он совершенно лишен страха и воображения, которое заставило бы его видеть в ночных кошмарах то, что могут сделать с ним алааги, когда поймают и разоблачат – а это в конечном счете произойдет. К несчастью, Шейн не был таким человеком. Даже и теперь он просыпался в холодном поту от ночных кошмаров, в которых алааги ловили его за какие-то мелкие прегрешения и собирались наказать. Некоторые мужчины и женщины, и Шейн среди них, испытывали ужас перед намеренно причиненной болью… Он вздрогнул от мрачных мыслей, смесь страха и ярости вызвала спазмы в животе, заставив забыть о настоящем.
От кипения потаенных переживаний в нем вызрело безразличие к окружающим вещам, едва не стоившее ему жизни, как и то, что, уходя из бара, он бессознательно натянул капюшон плаща на голову, чтобы спрятать лицо от могущих позже опознать его как человека, виденного в том месте, где бармену рассказывали о ком-то по имени Пилигрим. Очнулся он от собственных мыслей, только услыхав слабое скрежетание окаменевшего от грязи тряпья по цементному тротуару где-то сзади.
Шейн остановился и быстро обернулся. Не больше чем в двух метрах позади себя он увидел подкрадывающегося к нему человека с деревянным ножом и деревянной дубинкой, утыканной осколками стекла; тощее тело нападавшего было плотно обмотано тряпьем в качестве доспехов.
Шейн повернулся, чтобы бежать. Но теперь, во внезапно наступившей могильной тишине и пустоте улицы, из-за домов с двух сторон ему наперерез вышли такие же люди, вооруженные дубинками и камнями. Он оказался в ловушке между одним позади и двумя впереди себя.
Сознание его внезапно сделалось четким и ясным. В один миг одолел он вспышку испуга, оказавшись за пределами страха, во власти острого ощущения натянутой струны, как от воздействия на нервы ударной дозы стимулирующего средства. Сами собой сказались два последних года тренировок. Откинув капюшон, чтобы тот не загораживал боковое зрение, Шейн ухватился за середину посоха расставленными на полтора фута руками, держа его перед собой и поворачивая так, чтобы все трое были у него в поле зрения.
Трое бродяг остановились.
Они явно почувствовали, что совершили ошибку. Увидев человека с надвинутым на глаза капюшоном и опущенной головой, они, должно быть, приняли его за так называемого «молящегося странника», одного из тех, кто носит рясу и посох как знак ненасильственного приятия греховного состояния мира, приведшего всех людей под ярмо пришельцев. Они заколебались.
– Ладно, пилигрим, – сказал высокий мужчина с рыжеватыми волосами, один из двух, вышедших ему навстречу. – Кидай кошелек и проваливай.
На мгновение Шейн ощутил во рту сильный металлический привкус. Сумка на поясе странника содержала в себе многие из возможных мирских благ; но трое окруживших его людей были «бродягами» – не рабами – теми, кто не мог или не хотел выполнять работу, порученную пришельцами. По алаагскому закону таким отверженным нечего было терять. При встрече с такой троицей почти любой странник, молящийся или нет, отдал бы свой кошелек. Но Шейн не мог этого сделать. В его сумке, помимо собственных вещей, были официальные бумаги алаагского правительства, которые он нес Лит Ахну; и Лит Ахн, воин с рождения и по традиции, не поймет этого и не проявит милосердия к слуге, не сумевшему защитить доверенную ему собственность. Лучше уж дубинки и камни сейчас, чем разочарование Лит Ахна.
– Иди и возьми, – откликнулся он. Собственный голос, показалось, прозвучал странно.
Посох в руках стал легким, как бамбуковый шест. Теперь бродяги надвигались на него. Необходимо было вырваться из сжимающегося вокруг него кольца, чтобы охватывать взглядом их всех… Слева виднелся фасад магазина, и оттуда на него надвигался низенький седой бродяга. Шейн сделал отвлекающий выпад в сторону высокого рыжеватого мужчины, потом отпрыгнул влево. Низенький бродяга при его приближении замахнулся дубинкой, но посох в руках Шейна отмел ее в сторону, и один конец посоха пришелся как раз в нижнюю часть тела бродяги. Тот свалился без звука и лежал, съежившись. Шейн перешагнул через него, достиг фасада магазина и повернулся, чтобы встретить лицом к лицу двоих оставшихся. Поворачиваясь, он заметил что-то в воздухе и инстинктивно пригнулся. Камень ударился о край кирпичной кладки у витрины магазина и соскользнул вниз. Шейн отступил в сторону, чтобы витрина оказалась у него за спиной. Двое других были теперь у края тротуара, напротив него, и продолжали загораживать ему путь к отступлению. Рыжеволосый слегка хмурился, сжимая в руке следующий камень. Его удерживало широкое бьющееся стекло позади Шейна. Мертвый или избитый человек ничего не значил, а вот разбитая витрина магазина означала немедленный вызов алаагской полиции через автоматическую сигнализацию, а пришельцы не проявляли великодушия при устранении бродяг.
– Последний шанс, – вымолвил рыжеволосый. – Отдавай сумку.
Пока он говорил, они с напарником одновременно набросились на Шейна. Шейн отскочил влево, чтобы сначала встретить нападавшего с этой стороны и достаточно далеко отодвинуться от витрины для свободного манипулирования палкой. Потом нанес удар верхним концом посоха сверху вниз, отражая удар дубинкой и свалив бродягу на землю, где тот остался сидеть, сжимая сломанную в предплечье руку.
Шейн крутанулся, чтобы встретить рыжеволосого бродягу, привставшего на цыпочки с занесенной над головой тяжелой дубинкой и готового нанести сокрушительный удар. Рефлекторно Шейн размахнулся посохом, и твердый, обожженный в огне наконечник молниеносно вонзился в шею бродяги прямо под нижнюю челюсть.
Бродяга свалился и остался лежать с неестественно повернутой головой. Шейн быстро повернулся кругом, тяжело дыша, с посохом наготове. Но человек со сломанной рукой уже убегал по улице в ту сторону, откуда только что пришел Шейн. Двое других все так же лежали на земле, не выказывая намерения подняться.
Улица была пустынна.
Шейн стоял, опираясь на посох, и судорожно хватал ртом воздух. Невероятно! Он смело встретил троих вооруженных людей – вооруженных по меньшей мере в той же степени, что и он сам, – и победил их всех. Он смотрел на поверженные тела и с трудом верил своим глазам. Все его упражнения с палкой… это ведь было для самозащиты, и он надеялся никогда не использовать ее даже против одного противника. И вот сейчас их было трое… и он победил.
По телу разливалось тепло; он ощущал себя удивительно большим и уверенным в себе. Возможно, – вдруг пришло ему на ум, – так чувствуют себя алааги. Когда осознаешь себя бойцом и завоевателем, расправляются плечи и распрямляется спина. Может быть, именно такое чувство надо было испытать, чтобы понять алаагов, – необходимо побеждать в исключительно неблагоприятных условиях, как это делают они…
Он был близок к тому, чтобы отбросить всю накопившуюся за последние два года горечь и ненависть. Вероятно, уверенность в своих силах дает право действовать. Он вышел вперед, чтобы осмотреть поверженных им людей.
Двое бродяг были мертвы. Шейн стоял и смотрел на них. Поначалу они, замотанные в тряпки, казались довольно худыми, но только теперь, стоя прямо над ними, увидел он, какими костлявыми и тощими были они в действительности. Скелеты с руками-клешнями.
Он стоял, уставившись на последнего, которого убил, и постепенно новые ощущения запальчивости и гордости начали тускнеть. Он видел небритые запавшие щеки, жилистую шею и выступающую челюсть мертвого лица, прижатого к бетону. Эти черты бросались в глаза. Человек, вероятно, голодал – в буквальном смысле слова. Шейн посмотрел на другого мертвеца и подумал о том бродяге, который убежал. Все они, должно быть, голодали несколько дней кряду.
Молниеносно пропало чувство победителя, и к горлу снова подступила тошнотворная горечь досады. Только что он считал себя воином. Великий герой – убийца двух вооруженных врагов. Правда, оружием этих врагов были палки и камни, да и сами враги оказались полумертвыми людьми, которым едва хватило сил, чтобы воспользоваться тем, что принесли с собой. Не алааги, не вооруженные до зубов завоеватели Вселенной, которым бросает вызов воображаемый Пилигрим, а люди вроде него самого, низведенные до состояния животных теми, кто считал их, как и Шейна, «скотом».
Нахлынула тошнота. Что-то в нем взорвалось наподобие бомбы замедленного действия. Он повернулся и побежал к площади.
Площадь была по-прежнему пустынна. Тяжело дыша, замедлил он шаги и пересек площадь, направляясь к неподвижному телу на пиках и другому телу у подножия стены. Гнев его прошел, как и приступ тошноты. Совершенно опустошенный, он не чувствовал даже страха. Странное это было состояние – не испытывать страха, покончить со всем этим: холодным потом и ночными кошмарами, длившимися уже на протяжении двух лет, дрожью, как на краю пропасти.
Даже теперь он не знал в точности, когда отошел от той пропасти. Но это не имеет значения. Зато знал наверняка, что страх не исчез навсегда. Он вернется. Но это тоже не имеет значения. Ничто не имеет значения, даже конец, к которому он почти наверняка придет. Единственная важная вещь – это то, что он наконец начал действовать, каким-то образом переделывать мир, неприемлемый в его теперешнем виде.
Совершенно спокойно подошел он к стене под пиками, держащими мертвое тело. И огляделся вокруг, чтобы удостовериться, что за ним не наблюдают, но на площади никого не было, и никто не смотрел из выходящих на нее окон.
Шейн достал из кармана единственный кусок металла, который ему разрешалось носить с собой. Это был ключ от его квартиры при штабе Лит Ахна, в Миннеаполисе, бывшем когда-то частью страны, известной под названием Соединенные Штаты Америки. Ключ был сделан из какого-то специального сплава, разработанного алаагами, и, как все подобные ключи, имел «защиту» – не включал сигнализацию при нарушении поля, наведенного алаагами над каждым городом и деревней для поиска запрещенного металлического оружия людей. Концом ключа Шейн нацарапал на стене под телом схематичное изображение пилигрима с посохом.
Твердый наконечник металлического ключа легко прорезал трухлявую поверхность кирпича, обнажая прежний светло-красный цвет. Шейн повернул прочь, засовывая ключ в сумку. Вечерние тени, падающие от зданий, постепенно закрывали то, что он сделал. А тела уберут только на восходе – по алаагскому закону. К тому времени, как нацарапанную на кирпиче фигуру увидит первый чужак, Шейн будет снова находиться среди домашнего «скота» Лит Ахна, неотличимый от них.
Неотличимый, но с этого момента другой – в чем именно, алаагам еще предстоит узнать. Он повернулся и быстро зашагал по улице, которая вела к ожидающему его курьерскому самолету чужаков. Краем глаза различил он трепетание цветных крылышек бабочки – или то был только проблеск отражения от какого-то высокого окна, на мгновение блеснувший разными цветами. Быть может, вдруг подумал он с теплотой, это та самая бабочка, которую он видел появляющейся из кокона. Приятно было вообразить, что это могло быть то самое крошечное свободное существо.
– Привет Пилигриму, – с ликованием прошептал он. – Лети, маленький брат. Лети!
•••
Глава вторая
•••
Высадившись холодным серым ноябрьским утром из переполненного автобуса, доставившего авиапассажиров из Болоньи – как это часто случалось в зимнее время, в Милане был туман, и курьерский корабль, как и коммерческие, вынужден был совершить посадку в Болонье, – Шейн Эверт краем глаза заметил неприметное изображение маленькой фигурки, нацарапанное на цоколе фонарного столба. Он не осмелился в открытую взглянуть на него, но взгляда искоса было достаточно. Остановив такси, он назвал водителю адрес алаагского городского штаба.
– Efreddo, Milano
[1]
, – сказал водитель и погнал такси по почти что безлюдным утренним улицам.
Шейн, соглашаясь, односложно отвечал со швейцарским акцентом. Милан и впрямь холоден в ноябре. Холоден и неприветлив. К югу отсюда, во Флоренции с ее голубыми небесами и солнечным светом, должно быть, все еще тепло и приятно. Водитель, возможно, надеется завязать разговор и выведать, что привело его пассажира в штаб пришельцев, а это опасно. Обычные люди не любят тех, кто работает на алаагов. «Если я ничего не скажу, – подумал Шейн, – он может что-то заподозрить. Но, подумав хорошенько, решит по моему швейцарскому акценту, что я приехал сюда помогать попавшим в беду родственникам и не настроен разговаривать».
Водитель заговорил о минувшем лете, сожалея о прошедших днях, когда приезжало много туристов. Шейн отвечал очень кратко. Потом в такси стало тихо, если не считать шума мотора. Шейн прислонил посох к правой ноге и левому плечу под таким углом, чтобы уместиться в небольшом салоне такси. После чего разгладил на коленях серый плащ. Перед глазами стояла увиденная фигурка с посохом. Изображение было идентично тому, что он сам впервые сделал на стене под тремя пиками с распятым на них человеком, в Аалборге, в Дании, более полугода тому назад. Но не он оставил это изображение на фонарном столбе. Как ни одну из тех фигурок, которые замечал по всему свету за последние восемь месяцев. Одно мгновение эмоционального бунта подвигло его создать образ, который теперь тиражируется, наполняя часы его сна и пробуждения повторяющимися кошмарами. Нет смысла напоминать себе, что вряд ли кто-нибудь свяжет его с первым граффити. Нет смысла вспоминать, что все прошедшие с тех пор восемь месяцев он был безупречным слугой Лит Ахна.
Никакие факты не помогут, если по какой-то причине Лит Ахн или другой алааг найдет повод связать его с одной из нацарапанных фигур.
Какой безумный, эгоцентрический импульс подтолкнул его использовать свою обычную личину пилигрима в качестве символа Сопротивления? Подошло бы любое другое изображение. Но тогда у него в крови был алкоголь датских бутлегеров; и было – сильнее всего – воспоминание о громоздких алаагах на площади, отце и сыне, наблюдающих смерть приговоренного и казненного ими человека, и память об их разговоре, который понимал он единственный из всех людей, тоже жгла его, и на один краткий миг благоразумие его улетучилось.
И вот теперь символ подхвачен и становится символом уже существующего людского подполья – оппозиции алаагам, – о которой он совершенно не подозревал. Самый факт его существования предрекал кровавую трагедию для любого человека, имеющего глупость быть связанным с ним. По своим собственным меркам алааги были справедливы до беспощадности. Но они считали людей «скотом», а владелец скота не станет думать, что несправедлив к больному или потенциально опасному быку, представляющему проблему для фермы…
– Eccolo!
[2]
 – сказал водитель такси.
Шейн посмотрел в указанном направлении и увидел здание штаба пришельцев. Превосходный отражающий силовой экран защищал его наподобие ртутного слоя. Невозможно было предположить, что представляло из себя это строение изначально. Оно могло быть чем угодно, начиная от учреждения и кончая музеем. Лит Ахн, Первый Капитан Земли, из своего штаба, выходящего окнами на водопад Святого Антония, в самом сердце бывшего Миннеаполиса, с усмешкой взирал на столь неприкрытую демонстрацию оборонной мощи. Серые бетонные стены его сторожевой башни на острове Николлет не имели ничего для защиты, только портативное оружие, хотя и его одного было достаточно, чтобы за несколько часов сравнять с землей окружающую метрополию. Шейн заплатил водителю, высадился из такси и через главный вход вошел в миланский штаб.
Находящиеся за массивными двойными дверями охранники, как и служащие за конторкой, были людьми. По большей части молодые, как и сам Шейн, но значительно крупнее, поскольку самые большие из людей казались девятифутовым алаагам хрупкими и мелкими. Эти охранники были одеты в опрятную, но скучную черную униформу учрежденческой полиции. Кажущийся рядом с ними карликом, несмотря на свои пять футов одиннадцать дюймов роста, Шейн испытывал какое-то извращенное чувство комфорта от того, что находится в этих стенах в окружении именно этих парней. Как и он сам, они ели за столом пришельцев; им предписывалось защищать его от любого угрожающего ему человека, не находящегося на службе у чужаков. Под крышей ненавистных хозяев он был защищен и мог чувствовать себя в безопасности.
Остановившись у конторки дежурного, он вынул ключ из висящей на поясе кожаной сумки, оставив документы на месте. Человек – дежурный офицер – взял ключ и стал изучать чужеродный металл, который не имел права иметь или носить ни один обыкновенный житель Земли, а также нанесенную на него метку Лит Ахна.
– Сэр, – произнес офицер по-итальянски, прочитав метку. Он вдруг сделался услужливым. – Могу я чем-нибудь помочь?
– Я зарегистрируюсь временно, – ответил Шейн по-арабски, ибо в речи офицера ощущался отголосок гортанных согласных этого языка. – Я тот, кто доставляет сообщения для Первого Капитана Земли, Лит Ахна. У меня есть с собой несколько для командующего этого штаба.
– Ваш язык весьма совершенен, – произнес офицер по-арабски, переворачивая журнал дежурного и протягивая Шейну ручку.
– Да, – откликнулся Шейн, расписываясь.
– Командующий здесь, – сказал офицер, – Лаа Эхон, Капитан шестого ранга. Он примет ваши сообщения.
Он повернулся и сделал знак охраннику.
– Проводи его в дальний кабинет Лаа Эхона с сообщениями для командующего, – приказал он по-итальянски.
Охранник отсалютовал и вывел Шейна. Несколько лестничных пролетов рядом с лифтом, которым Шейн смог бы воспользоваться по своему усмотрению, не будь с ним охранника, привели их в коридор, в конце которого за двойными массивными резными дверями находилось то, что называлось удаленным кабинетом в частном офисе командующего алаагов в Милане.
Охранник снова отсалютовал и удалился. В комнате не было других людей, кроме Шейна. В дальнем углу большого открытого пространства за письменным столом сидел алааг двадцать второго ранга, читая какие-то похожие на отчеты пластиковые листы с многослойными оттисками. На большом экране в стене, слева от Шейна, транслировалось трехмерное изображение того, что находилось в соседнем офисе, со скамьями для людей. Офис был почти пуст, если не считать молодой темноволосой женщины в свободном голубом хитоне, доходящем до лодыжек и перетянутом вокруг тонкой талии.
В помещении, где находился Шейн, мест для сидения не было. Но, приученный сопровождать Лит Ахна и других алаагов низкого ранга, он привык ожидать на ногах часами.
Он все стоял и стоял. По прошествии около двадцати минут алааг у конторки заметил его.
– Подойди, – сказал он, поднимая большой палец размером с колышекдля палатки. – Докладывай.
Он говорил по-алаагски, поскольку большинство людей-прислужников имели некоторое понятие об основных командах на языке своих повелителей. Но выражение его лица слегка изменилось, когда Шейн стал отвечать, потому что мало было подобных Шейну людей – и Шейн работал и жил вместе с этими немногими, – способных бегло и почти без акцента говорить на языке пришельцев.
– Безупречный господин, – сказал Шейн, подходя к столу. – У меня есть послания от Лит Ахна непосредственно для командующего миланского штаба.
Он не пошевелился, чтобы достать свитки посланий из сумки, и массивная рука алаага, протянувшаяся было к нему ладонью вверх при слове «послания», отдернулась, когда Шейн произнес имя Лит Ахна.
– А ты ценный зверь, – вымолвил алааг. – Скоро твои послания примет Лаа Эхон.
«Скоро» могло означать все что угодно – от «нескольких минут» до «нескольких недель». Тем не менее, поскольку это были личные сообщения от Лит Ахна, речь, очевидно, шла о минутах. Шейн вернулся в свой угол.
Открылась дверь, и вошли еще два алаага. Оба были мужскими особями средних лет, один двенадцатого, другой шестого ранга. Лаа Эхоном мог быть только алааг шестого ранга. Капитан более низкого ранга имел фактически слишком высокую квалификацию для командования штабом вроде этого. Трудно было представить, что таких здесь окажется двое.
Казалось, вновь прибывшие проигнорировали Шейна. «Нет, – подумал Шейн, когда их взгляды скользнули по нему, – проигнорировали не совсем». С одного взгляда приметили, оценили и потеряли интерес. Вместе подошли они к смотровому экрану; тот, который был, вероятно, Лаа Эхоном, заговорил по-алаагски:
– Эта?
Они рассматривали девушку в голубой тунике, сидевшую в соседней комнате и не подозревавшую ни о чем.
– Да, непогрешимый господин. Дежурный офицер на площади увидел, как она отходит от стены, после чего заметил там какую-то насечку. – Капитан двенадцатого ранга указал большим пальцем на женщину. – Потом офицер изучил насечку, понял, что она сделана недавно, и повернулся, чтобы разыскать вот эту. На мгновение ему показалось, что она затерялась в стаде на площади, потом заметил ее со спины, спешащую прочь. Он оглушил ее и доставил сюда.
– Его ранг?
– Тридцать второй, непогрешимый господин.
– А зверя допросили?
– Нет, сэр, я дожидался, чтобы поговорить с вами о процедуре.
Лаа Эхон немного помолчал, пристально глядя на женщину.
– Ты говоришь, тридцать второй? Он знал именно этого зверя раньше, до встречи на площади?
– Нет, сэр. Но он вспомнил цвет ее одеяния. Поблизости не было никого в одежде такого цвета.
Лаа Эхон отвернулся от окна.
– Прежде всего, я бы хотел поговорить с ним. Пришлите его ко мне.
– Сэр, в настоящий момент он при исполнении.
– А-а.
Шейн понял мгновенное замешательство Лаа Эхона. Будучи командующим, он легко мог приказать освободить интересующего его офицера от дежурства, чтобы тот лично доложил ему. Но натура и обычаи алаагов были таковы, что только весьма серьезная причина позволила бы ему отдать подобный приказ. Алааг при исполнении, независимо от ранга, становился почти священным лицом.
– Где? – спросил Лаа Эхон.
– Местный аэропорт, непогрешимый господин.
– Поеду и поговорю с ним на его посту. Капитан Отах Он, вам приказано сопровождать меня.
– Слушаюсь, непогрешимый господин.
– Тогда отправимся, не теряя времени. Не похоже, чтобы это дело было таким уж важным, но надо убедиться в этом.
Он повернулся к двери, а Отах Он последовал за ним. И снова взгляд его скользнул по Шейну. Остановившись, он взглянул на алаага за письменным столом.
– Кто такой? – спросил он, указывая на Шейна большим пальцем.
– Сэр. – Сидевший за письменным столом алааг сразу вскочил. – Курьер с посланиями для вас от Лит Ахна.
Лаа Эхон снова взглянул на Шейна.
– Я приму твои сообщения не позже чем через час, когда вернусь. Ты понял, что я сказал?
– Понял, непогрешимый господин.
– До того момента остаешься при исполнении. Но можешь расслабиться.
Лаа Эхон проследовал из комнаты, сопровождаемый Отах Оном. Алааг, работавший за письменным столом, снова уселся и вернулся к своим листам.
Шейн опять взглянул на одинокую женскую фигурку за стеклом с односторонней видимостью. Девушка сидела, не зная о том, что принесет ей следующий час. Они, разумеется, будут допрашивать ее с применением химических веществ. Но потом перейдут к физическим методам. В характере алаагов не было садизма. Если кто-то из пришельцев проявил бы подобные наклонности, соплеменники посчитали бы это недопустимой слабостью и уничтожили бы его. Но считалось, что скот можно заставить сказать то, что он знает, подвергнув его достаточному дискомфорту. Разумеется, любой алааг был выше того, чтобы убеждать зверей. Смерть наступила бы много раньше, чем любая степень дискомфорта смогла бы изменить характер отдельно взятого пришельца до такой степени, чтобы заставить его или ее сказать то, что они не желали бы выдавать.
Шейн почувствовал, как прилипает к телу вымокшая от пота одежда. Женщина сидела к нему почти в профиль, с распущенными по плечам темно-каштановыми волосами; лицо с бледной кожей, гладкое и нежное. На вид – лет двадцать с небольшим. Он пытался заставить себя не смотреть на нее, чтобы перестать думать о том, что ожидает ее, но – как это случилось с ним в истории с человеком на пиках, когда он впервые создал свой символ, – Шейн не мог заставить себя отвернуться.
Теперь он знал, что это такое – его помешательство. Помешательство родилось из скрытого отвращения и ужаса пред этими громадными гуманоидами, спустившимися с неба, чтобы завладеть Землей. Они были хозяевами, которым он служил и которые давали ему теплое жилье и пищу, в то время как большинство остальных людей пребывали в холоде и голоде; которые похлопывали его со снисходительным одобрением – будто он и впрямь был животным, как считали они, умным домашним зверьком, готовым завилять хвостом в ответ на приветливое слово или взгляд. При мысли о них у Шейна внутри поселялся страх смерти, ощущаемый как слиток холодного металла; а страх долгой и мучительной смерти напоминал тот же слиток, но с острыми, как бритва, краями.
Но в то же время существовало это его безумие, которое, выйди оно из-под контроля, могло бы взорваться и заставить его швырнуть депеши в лицо какому-нибудь алаагу или однажды, как терьер на тифа, броситься на хозяина, Первого Капитана Земли, Лит Ахна, чтобы вцепиться тому в глотку. Это безумие было вполне реальным. И алааги знали о его существовании у завоеванных ими людей. В их языке было даже слово для его обозначения – «yowaragh». Полгода назад yowaragh заставил человека на пиках совершить безнадежную попытку защитить свою жену от того, что он считал жестокостью алаагов. Каждый день где-нибудь на свете yowaragh заставлял хотя бы одного человека швырнуть бесполезную палку или камень в защищенного, неуязвимого завоевателя в той ситуации, когда бегство невозможно и гибель предрешена. Yowaragh однажды, менее года тому назад, смутил рассудок Шейна, угрожая вырваться наружу. И вот это безумие снова на пороге.
Он не мог не смотреть на девушку и не в силах был смотреть, а единственное, что он мог сделать в этой ситуации, – не дать осуществиться возвращению Лаа Эхона, ее пыткам и его помешательству, которое приведет к его же собственной смерти.
Лаа Эхон сказал, что вернется через час. Ручейки пота щекотали бока Шейна под одеждой. Его мозг включился на высокую передачу, работая в ритме неконтролируемого сердцебиения. Какой найти выход? Он должен быть – только бы придумать. Что могут они сделать с девушкой? Обратная сторона медали – это то же отсутствие садизма. Алааги стали бы уничтожать собственность только ради какой-то цели. Если цели нет, им нет нужды пускать в расход полезное животное. Девушка слишком малозначительна; они слишком прагматичны.
Он лихорадочно соображал. И не верил в реальность осуществления своего замысла, но все его потаенное знание об алаагах, накопленное за те три года, что он жил с ними бок о бок, кипело и бурлило у него в голове. Он подошел к алаагу, сидящему за письменным столом.
– Да? – произнес алааг через некоторое время, поднимая на него глаза.
– Безупречный господин, Капитан командующий сказал, что вернется через час, чтобы принять мои сообщения, а до тех пор я при исполнении, но могу расслабиться.
Глаза с черно-серыми зрачками уставились на него вровень с его собственными.
– Ты хочешь отдохнуть, что ли?
– Безупречный господин, я был бы очень признателен, если мог бы сесть или лечь.
– Да. Хорошо. Командующий так приказал. Найди помещение для подобных занятий скота. И возвращайся через час.
– Благодарю безупречного господина. Черно-серые зрачки скрылись в тени черных насупленных бровей.
– Это всего лишь приказ. Я не из тех, кто разрешает своим животным подлизываться.
– Сэр, повинуюсь. Брови разгладились.
– Так-то лучше. Иди.
Он вышел вон. Теперь он двигался проворно. Как и раньше, в Дании, он был наконец-то поглощен тем, что делает. Не было больше сомнений, колебаний. Он быстро шел по внешнему пустынному коридору, обострив зрение и слух в поисках пришельцев.
Проходя мимо лифтов, остановился и осмотрелся по сторонам. Никто его не заметил; оказавшись в лифте, он смог бы спуститься незамеченным с этого этажа на уровень улицы или ниже. Кроме двери, через которую он вошел, должны быть другие; и он, возможно, отыщет их на других уровнях, ниже первого этажа. Должны быть двери, используемые только самими алаагами и их наивернейшими слугами.
Он нажал кнопку лифта. Через минуту лифт подошел и его двери широко распахнулись. Когда они открывались, Шейн отвернулся, приготовившись притвориться – в случае, если там алааг, – что всего лишь проходит мимо. Но лифт был пуст.
Он вошел внутрь и нажал на кнопку первого цокольного этажа. Оставалась еще опасность того, что какой-нибудь алааг на нижнем этаже вызовет тот же лифт. Если лифт остановится и откроется дверь, за которой будет стоять Шейн, то он окажется в ловушке: вдвойне виновный – в том, что находится там, где не положено, и в том, что не исполняет своих обязанностей, которые в данный момент заключаются в том или ином отдыхе. Только алаагам разрешалось пользоваться лифтами.
На мгновение ему показалось, что лифт притормаживает на первом этаже. В глубине сознания, подобно молнии в летний вечер, вспыхнул план действий. Если лифт все-таки остановится, откроется дверь и выйдет алааг, Шейн собирался вцепиться в горло чужаку. Хорошо, если тот инстинктивно убьет его и Шейн избежит допроса по поводу того, почему он оказался в лифте.
Но лифт не остановился. Он продолжал двигаться вниз, и сигнальные лампочки показывали приближение к этажу ниже уровня улицы. Шейн нажал кнопку остановки. Лифт остановился, дверь открылась, и Шейн вышел на небольшую квадратную площадку, ведущую прямо к стеклянной двери, за которой виднелся идущий наверх лестничный марш. Как Шейн и ожидал, он натолкнулся на один из путей выхода чужаков из здания.
Выйдя из лифта, он быстро пересек площадку и оказался у двери. Разумеется, она была заперта; но в кармане он носил ключ Лит Ахна или по крайней мере ключ, который разрешалось иметь при себе всем особым служащим Лит Ахна из породы людей. Этот ключ мог открыть любую обычную дверь в здании, принадлежащем пришельцам. Он вставил ключ в замок, и тот открылся. Дверь бесшумно распахнулась. Секундой позже он поднялся по ступеням и оказался наверху, на улице.
Он почти побежал по улице и свернул направо на первом перекрестке в поисках магазинов. В четырех кварталах впереди он нашел большую площадь с множеством магазинов. Возвышаясь над безразличной ему толпой, в углу площади, перед рядом колонн, поддерживающих пассаж над тротуаром, восседал одинокий алааг на ездовом животном. Невозможно было сказать, находится ли чужак при исполнении или просто ждет кого-то. Но Шейну теперь было бы неразумно пользоваться магазином на этой площади.
Он поспешил дальше. Пройдя немного вперед, он обнаружил торговый центр меньшего размера с магазинами по обеим сторонам тупикового переулка; в одном из магазинчиков продавалась та незатейливая одежда, которую алааги разрешали покупать людям.
Шейн вошел внутрь, при этом негромко зазвонил маленький колокольчик над дверью.
– Сеньор? – послышался голос.
Когда глаза Шейна привыкли к полумраку, он разглядел прилавок, заваленный высокими кипами сложенной одежды, а за прилавком – низенького смуглого мужчину. Удивительно, что в эти дни оккупации мужчина не был лишен небольшого брюшка, заметного под свободной желтой рубашкой.
– Мне нужна длинная туника, – сказал Шейн. – Двусторонняя.
– Сейчас – Владелец магазина стал пробираться из-за прилавка. – Какого типа?
– Сколько стоит самая дорогая?
– Семьдесят пять новых лир или эквивалент в валюте, сеньор.
Шейн порылся в кошельке, висящем на шнуре вокруг пояса, и бросил на прилавок перед собой металлические монеты, выпускаемые алаагами в качестве международной валюты, – золотые и серебряные прямоугольники, которыми он награждался как служащий Лит Ахна.
Владелец магазина наблюдал за ним. Он перевел взгляд на монеты, потом снова на лицо Шейна, но с другим выражением. Только влиятельные люди, находящиеся под покровительством пришельцев, или люди, связанные с незаконным черным рынком, оплачивали свои счета такими монетами; при том что едва ли зашли бы в маленький магазин вроде этого.
Он сделал движение в сторону монет. Шейн накрыл их ладонью.
– Я выберу одежду сам, – промолвил он. – Покажите мне склад.
– Да, да, конечно, сеньор.
Владелец вышел из-за прилавка. Открыв дверь в заднюю комнату, он пригласил Шейна войти. Там на столах были сложены кипы одежды и тканей. В одном углу, под керосиновой лампой, стоял рабочий стол портного с обрезками тканей, инструментами, нитками и несколькими кусочками голубого и белого мела.
– Вот туники, на этих двух столах, – сказал хозяин магазина.
– Хорошо, – хрипло произнес Шейн. – Идите туда и заверните за угол. Я найду то, что мне нужно.
Человек проворно удалился, слегка вжав голову в плечи. Если посетитель – делец черного рынка, неразумно спорить или раздражать его.
Шейн отыскал среди прочей одежды двусторонние туники и стал рыться в них, выбрав наконец самую большую, голубую с одной стороны, коричневую – с другой. Он надел ее поверх собственной рясы, голубой стороной наружу, туго затянув шнур на талии. Подойдя к портновскому столу, подобрал кусочек белого мела.
– Я оставлю на прилавке сотню лир, – сказал он в спину владельцу. – Не поворачивайтесь, выходите на улицу не раньше чем через пять минут после моего ухода. Понятно?
– Понятно.
Шейн повернулся и направился к выходу. Проходя мимо прилавка, бросил на него взгляд. Тогда, вначале, он вытащил монеты из кошелька наугад, и на прилавке было сейчас более ста пятидесяти лир золотом и серебром. Не годится придавать инциденту больше значения в глазах продавца, чем это необходимо. Шейн подхватил монет на пятьдесят лир и вышел за дверь, направляясь обратно к площади, где он видел верхового алаага.
Он вполне сознавал быстрый бег времени. И не мог позволить себе отсутствовать в штабе более часа, разрешенного дежурным офицером. Если тот алааг уехал с площади…
Но нет. Когда Шейн, весь в поту, еще раз вступил на площадь, массивная фигура сидела в седле все так же неподвижно, безразличная ко всему.
Шейну по роду его обязанностей было разрешено носить при себе вечные часы. Они и сейчас лежали в его сумке, но он не решался взглянуть на них и узнать, сколько остается времени. Заметь часы обычные люди, они бы признали в нем слугу чужаков, что вызвало бы неприязнь к нему, а их враждебность, здесь и сейчас, могла оказаться фатальной.
Он быстро прошел сквозь толпу на площади. Подойдя ближе к алаагу на верховом животном, понял, что почти утратил порожденную адреналином смелость. Но, вспомнив о пленнице в штабе, заставил себя действовать.
Умышленно он споткнулся прямо под тяжелой головой верхового животного, отчего оно резко подняло нос. Движение было незначительным – дюйм или два – но достаточным, чтобы привлечь внимание алаага. Его взгляд остановился на Шейне.
Шейн держал голову опущенной. Еще раньше он надвинул капюшон своего плаща низко на лоб, чтобы скрыть лицо от взоров чужака – но не для того в действительности, чтобы сохранить анонимность. Только некоторые алааги могли различать людей – даже по прошествии двух лет тесных контактов Лит Ахн отличал Шейна от других курьеров-переводчиков скорее по времени подачи его сообщений, чем по каким-то физическим особенностям.
Шейн быстро прошел мимо; и чужак, безразличный к такой обычной вещи, как один из скотов, снова устремил глаза в бесконечность, возвращаясь к своим мыслям. Сделав всего несколько шагов, Шейн остановился у ближайшего столба. Там, закрываясь корпусом от алаага, он вытащил из сумки белый портновский мелок и дрожащей рукой нарисовал на каменном столбе фигурку в плаще и с посохом.
Он отступил назад – и внезапный, едва различимый стон узнавания и замершее движение толпы привлекли к нему – как он и ожидал – внимание алаага. Мгновенно пришелец пришпорил своего «коня», хватаясь за то же оглушающее оружие, с помощью которого была захвачена женщина-пленница.
Но Шейн уже смешался с толпой и бросился на землю, чтобы окружающие люди защитили его от взоров алаага. Катаясь по земле, он стал лихорадочно стягивать с себя верхнюю, двустороннюю рясу.
Инстинктивно люди сомкнулись вокруг него, пряча от пришельца, который сейчас – с оружием в огромной руке – прочесывал их ряды, чтобы найти его. Двусторонняя туника запуталась у Шейна под мышками, но все-таки ему удалось скинуть ее. Оставив ее на земле позади, голубой стороной наружу, он заковылял на четвереньках дальше, пока наконец у края площади не рискнул подняться на ноги и быстро ретироваться, не привлекая к себе внимания.
Запыхавшийся, мокрый от пота, оставляя позади людей, старательно отводящих взгляды, и встречая на пути других, проявляющих к нему естественный интерес, Шейн почти бегом направился к штабу алаагов. По субъективным ощущениям ему казалось, что прошел по меньшей мере час с того момента, как он стоял под головой алаагского «коня»; но разум подсказывал ему, что на все дело не могло уйти больше нескольких минут. Он остановился у фонтана – благословенна Италия, подумал он, своими фонтанами, – чтобы ополоснуть лицо, шею и подмышки. Официально алааги были безразличны к тому, чем воняет их скот; но на практике предпочитали людей, чей запах был малозаметен – хотя им, похоже, никогда не приходило в голову, что они сами столь же зловонны для обоняния смертных, как люди для них. Но для Шейна вернуться с сильным запахом после предполагаемого отдыха означало привлечь внимание к отрезку времени, проведенному им вне офиса.
Он вошел в здание с помощью того же ключа и через ту же дверь, которая впустила его; и на этот раз поднялся по лестнице, а не на лифте на уровень входа в штаб. Никто не видел, как он попал на уровень входа. Он остановился, чтобы посмотреть на часы, и увидел, что до назначенного часа в запасе остается двенадцать минут.
•••
Глава третья
•••
В оставшиеся двенадцать минут он справился у охранника внутренних помещений, где находится зона отдыха для транзитного скота, пошел туда, после чего направил стопы из этой точки в тот кабинет, где ожидал командующего раньше. Не доходя до двери кабинета, он обнаружил, что у него в запасе еще четыре минуты; немного подождав, он вошел точно в тот момент, в который ему было приказано вернуться.
Алаагский офицер за письменным столом поднял глаза, взглянул на настенные часы над дверью и молча вернулся к своим бумагам. Тем не менее Шейн испытал триумф выигрыша, пусть и с небольшим счетом. Безусловное повиновение в глазах алаагов было очком в пользу любого человеческого существа. Он вернулся на место, где стоял прежде, и остался там стоять.
Почти через три четверти часа дверь открылась и вошли Лаа Эхон с Отах Оном. Шейн сразу узнал обоих офицеров со свойственной подчиненному существу наблюдательностью, усиленной опытом более чем двухгодичного тесного контакта с пришельцами. Офицеры сразу направились к экрану в стене и стали пристально вглядываться в пленницу за стеной. Сердце Шейна в ужасе упало.
Невозможно было предположить, что к этому времени пришельцам не доложили о его действиях на площади час назад. Но похоже было на то, что два старших офицера собираются как ни в чем не бывало заняться молодой женщиной. Тут заговорил Лаа Эхон.
– Одежда и вправду того же цвета, – сказал командующий штабом. – Должно быть, многие скоты одеты так же.
– Совершенно справедливо, непогрешимый господин, – отвечал Отах Он.
Лаа Эхон еще с минуту изучал молодую женщину.
– Сообщили ли ей о той особой причине, по которой доставили сюда? – спросил он.
– Ей ничего не говорили, непогрешимый господин.
– Понятно, – задумчиво произнес Лаа Эхон. – Ну что ж. Это здоровое молодое животное. Нет необходимости уничтожать ее. Выпустить.
– Будет исполнено.
Лаа Эхон отвернулся от экрана, окинул взглядом все помещение, остановившись на Шейне. Потом подошел к тому.
– Ты – тот зверь с депешами от Лит Ахна?
– Да, непогрешимый господин, – ответил Шейн. – Они у меня с собой.
Он вынул бумаги из сумки и передал их в огромные ручищи командующего. Взяв их, Лаа Эхон развернул и прочитал. Потом вручил Отах Ону.
– Оформи их.
– Хорошо, непогрешимый господин.
Отах Он отнес депеши к письменному столу дежурного офицера и заговорил с ним, передав бумаги. Глаза Лаа Эхона задержались на Шейне с проблеском интереса.
– Ты очень чисто говоришь, – произнес командующий. – Ты – один из специальной группы зверей Первого Капитана для переговоров и курьерской работы, верно?
– Да, непогрешимый господин.
– Как давно ты говоришь на истинном языке?
– Два с половиной года по местному времени, непогрешимый господин.
Лаа Эхон стоял и все так же смотрел на него; по спине Шейна под рясой поползли струйки холодного пота.
– Ты – животное, которое стоит держать при себе, – медленно проговорил командующий. – Не думал, что таких, как ты, можно научить говорить настолько чисто. Во сколько тебя оценивают?
У Шейна перехватило дух. Его существование как члена привилегированной человеческой группы, являющейся собственностью правящих Землей пришельцев, было всего лишь терпимым. Но если вместо того он окажется в ловушке здесь, в этом здании, среди грубых охранников, то его быстро настигнет безумие, которого он опасался.
– Насколько мне известно, непогрешимый господин, – ответил он без колебания, – меня оценивают в половину стоимости земельных владений…
Отах Он, только что присоединившийся к командующему, поднял черные брови при произнесении этой цены, однако лицо Лаа Эхона оставалось задумчивым.
– …с учетом благосклонности моего хозяина Лит Ахна, – добавил Шейн.
Задумчивость улетучилась с лица Лаа Эхона. Сердце Шейна сильно колотилось. Он предварил свой ответ словами «насколько мне известно», но ему, в сущности, не было официально известно, что часть его цены включает в себя благосклонность его владельца. То, что он сам знал о своей цене – половина стоимости земельных владений, то есть около сорока квадратных миль того, что алааги называли «хорошей сельской местностью», – было само по себе невероятно высокой платой за одного «скота». Это было приблизительно эквивалентно тому, что в доалаагские времена могло быть ценой самой дорогой, заказной спортивной машины с золотым покрытием, украшенной драгоценностями. Но Лаа Эхон, казалось, был готов принять и это.
Уже не в первый раз Шейн отдавал себе отчет, что обладает статусом подобия роскошной игрушки. Только на этот раз Шейн упомянул, что его цена включает в себя благосклонность Лит Ахна. «Благосклонность» было слово, стоящее превыше любой цены. Оно обозначало то, что его хозяин лично заинтересован в нем и что цена на любых торгах может включать в себя нечто такое, что вызовет расположение Лит Ахна. Подобная «благосклонность», включенная в торги, могла по сути выразиться в чистом чеке, подписанном покупателем и реализованном в будущем продавцом через товары или акции, что было гарантировано жестким кодексом алаагских законов.
Шейну никогда не говорили, что он пользуется благосклонностью Лит Ахна. Он лишь однажды услышал, как Лит Ахн говорил своему начальнику штаба, что должен заняться оказанием покровительства всем животным спецгруппы, в которую входил Шейн. Попытайся Лаа Эхон справиться об этом у Лит Ахна – а ведь ничего подобного не было, – и Шейн будет осужден как ненадежный и лживый зверь. Даже если покровительство все же было оказано, Лит Ахн может поинтересоваться, каким образом Шейн узнал об этом.
И опять же, Первый Капитан, при всей своей занятости гораздо более важными делами в алаагском правительстве, может просто подумать, что когда-то говорил об этом Шейну, а потом позабыл. Теперешнее заявление Шейна было одной из авантюр, необходимых для выживания человека среди пришельцев.
– Дай ему квитанцию, – сказал Лаа Эхон.
Отах Он передал Шейну квитанцию на депеши, только что составленную дежурным офицером. Шейн положил ее в сумку.
– Ты возвращаешься прямо к Лит Ахну? – спросил Лаа Эхон.
– Да, непогрешимый господин.
– Мои наилучшие пожелания Первому Капитану.
– Обязательно передам.
– Тогда можешь идти.
Шейн повернулся и вышел. Когда за ним закрылась дверь, он перевел дух и быстро пошел к лестнице, спустился на первый этаж и оказался у входной двери.
– Я возвращаюсь в резиденцию Первого Капитана, – сообщил он стоящему на входе офицеру внутренней охраны. Это был тот же мужчина с заметным арабским акцентом в его итальянском. – Вы не забронируете мне место на нужный воздушный корабль? У меня, разумеется, льготы.
– Я уже позаботился об этом, – сказал офицер. – Вы полетите с одним из хозяев с курьерским поручением на маленьком военном корабле, который отправляется через два часа. Заказать доставку на летное поле?
– Нет, – кратко ответил Шейн. Нет необходимости объяснять свои действия этому лакею в униформе. – Доберусь сам.
В пристальном взгляде офицера ему почудился намек на восхищение. Но если бы когда-нибудь тому вздумалось прогуляться по улицам Милана в одиночку, то он пошел бы в своей обычной униформе, которую не разрешалось снимать. Человек вроде этого офицера не мог себе представить, что Шейн свободно разгуливает в городе среди обыкновенных людей, как не мог он представить, насколько необходимы Шейну эти несколько мгновений мнимой свободы.
– Прекрасно, – вымолвил офицер. – Вы полетите с Ам Мехоном. В аэропорту у стойки хозяина вас направят на нужный рейс.
– Благодарю, – сказал Шейн.
– К вашим услугам.
Они оба неизбежно переняли, с горечью подумал Шейн, обороты вежливости и интонацию своих хозяев…
Он вышел через правую створку тяжелых двойных дверей и спустился по ступенькам. Само собой, такси поблизости не было. Ни одно человеческое существо без надобности не стало бы слоняться у штаба чужаков. Он свернул на ту же улицу, по которой шел недавно в поисках площади.
Он прошел квартал от штаба и остановился на углу в ожидании. Время шло, а такси не появлялось. Он начал подумывать о том, чтобы и дальше идти пешком от алаагской цитадели, когда наконец увидел медленно проезжающую мимо машину. Он махнул рукой, и она подъехала к поребрику.
– В аэропорт, – бросил он водителю, едва взглянув на этого худого человека в пальто и автоматически открывая дверь такси. Он стал залезать в машину – и споткнулся обо что-то на полу.
Дверь с силой захлопнулась, такси рвануло с места. Его схватили, завернули руки за спину; это были двое мужчин, сидевшие до того на корточках на полу машины у заднего сиденья. Он почувствовал у горла что-то острое.
Опустив глаза, он увидел так называемый стеклянный нож – по сути дела кинжал, сделанный из осколка стекла, зажатого между двумя половинками деревянной ручки. Стекло образовывало режущую кромку и могло быть, в точности как это, ошкурено до остроты бритвы.
– Лежи смирно! – прорычал по-итальянски один из мужчин.
Шейн лежал смирно. Он почуял отвратительную, застарелую вонь грязной одежды от обоих державших его мужчин. Такси быстро уносило его по незнакомым улицам к неведомому месту назначения.
Они ехали по меньшей мере двадцать минут, хотя невозможно было угадать, какая часть пути ведет к цели, а какая – должна сбить Шейна с толку в его попытках оценить длину маршрута. Через некоторое время такси свернуло в сторону, запрыгало по ухабам неровной мостовой и въехало под тень арки. Потом машина остановилась и двое людей вытолкали Шейна из нее.
Он едва успел бросить взгляд на темный и не слишком чистый двор в окружении зданий, и его тотчас же подтолкнули вверх по двум ступеням, через дверь и в длинный, узкий коридор, заполненный кухонными запахами.
Шейна вели дальше по коридору, скорее оцепеневшего, чем испуганного. Им владело чувство сродни фатальной неизбежности. Два с половиной года жил он с мыслью о том, что однажды обычные люди узнают, что он один из тех, кто работает на пришельцев; и когда это произойдет, он станет для них объектом жгучей ненависти, которую все они питают к завоевателям, но не смеют открыто показывать. В воображении он много раз проживал эту сцену. И все же ужасно, что она наконец воплотилась в реальность, но в этой ситуации его эмоции почти истощились. В конечном счете почти облегчением было знать, что маскарад окончен и открыто его истинное лицо.
Двое внезапно остановились. Шейна втолкнули в дверь справа от него, и он очутился в комнате, ярко освещенной единственной мощной лампочкой. По контрасту с затененным внутренним двором и сумрачным коридором яркий свет на секунду ослепил его. Когда глаза привыкли, он увидел, что стоит перед круглым столом и что комната большая, с высоким потолком, старой, закопченной краской на стенах и единственным окном, плотно закрытым затемняющей маркизой. Провод от лампочки шел не к потолку, а пересекал его по диагонали, мимо закрытого колпачком газового подвода, и спускался по дальней стене к велосипедному генератору. На велосипедной части генератора сидел молодой человек с длинными черными волосами и, как только свет лампочки под потолком начинал тускнеть, энергично нажимал на педали, пока свет снова не становился ярким.
В комнате находилось еще несколько мужчин, двое из них – у стола, и только одна женщина. Он узнал ее – это была та самая пленница за прозрачным экраном. Сейчас она взглянула на него с совершенно отстраненным видом – и, даже пребывая в оцепенении, ему показалось странным то, как сильна была его эмоциональная реакция, когда он увидел ее, так же как и то, что женщина его совершенно не знает.
– Где владелец одежной лавки? – спросил один из мужчин, сидящих за столом, обращаясь ко всем присутствующим на североитальянском диалекте с примесью английского уроженцев Лондона. Он был молод – по виду одних лет с Шейном, но, в отличие от того, сухощав, атлетического сложения, с прямым носом, сильной квадратной челюстью, тонкими губами и коротко подстриженными белокурыми волосами.
– Там, в складском помещении, – произнес голос на том же итальянском, но без акцента.
– Приведите его сюда! – приказал мужчина с короткими волосами. Сидящий рядом с ним человек не вымолвил ни слова. Это был тучный мужчина лет сорока с небольшим, одетый в поношенный кожаный пиджак. Изо рта у него торчала трубка с коротким чубуком. Лицо его было круглым. Он выглядел совершенно по-итальянски.
Дверь позади Шейна открылась, а потом закрылась. Через минуту она снова открылась и перед Шейном предстал мужчина с завязанными глазами, которого он признал как владельца магазина, где купил двустороннюю тунику. Повязка с глаз была сорвана.
– Ну что? – потребовал ответа молодой человек с короткими волосами.
Владелец лавки замигал под прямым электрическим светом. Он уставился на Шейна, потом отвел глаза.
– Что вы хотите, сеньор? – спросил он. Его голос прозвучал не громче шепота в притихшей комнате.
– Тебе разве никто не говорил? Вот он! – нетерпеливо произнес мужчина с короткими волосами. – Посмотри на него. Ты его узнаешь? Когда ты видел его в последний раз?
Хозяин магазина облизнул губы и поднял глаза.
– Сегодня днем, сеньор, – сказал он. – Он пришел в мой магазин и купил двусторонний плащ.
– Этот? – жестикулируя, спросил парень с короткими волосами. Один из стоявших в дальнем углу комнаты мужчин вышел вперед и сунул какую-то скомканную одежду в руки торговца. Тот медленно развернул ее и стал разглядывать.
– Это мое, – произнес он все таким же слабым голосом. – Да. Вот это он и купил.
– Хорошо, тогда можешь идти. Забери плащ. А вы двое – не забудьте завязать ему глаза. – Коротко остриженный мужчина переключил внимание на молодого человека, ссутулившегося на велосипедном сиденье электрического генератора, – Что скажешь, Карло? Ты за этим типом следил?
Карло кивнул. В уголке рта у него была зажата зубочистка. В своем оцепенении Шейн наблюдал за Карло как зачарованный, ибо зубочистка придавала тому лихой, невозмутимый вид.
– Он ушел с площади Сан Марко и направился прямо к штабу пришельцев, – сказал Карло. – Со всех ног.
– Вот оно что, – вымолвил коротко стриженный мужчина. Он посмотрел на Шейна. – Ну, не хочешь рассказать нам теперь, для чего тебя наняли алааги? Или подождем, пока Карло немного поработает над тобой?
Внезапно Шейн ощутил себя утомленным до тошноты – утомленным от всех этих взаимоотношений подчиненных людей с хозяевами-пришельцами. В нем закипела неожиданная ярость.
– Чертов тупица! – заорал он на коротко стриженного. – Я пытался спасти ее!
И он указал на женщину, которая, в свою очередь, смотрела на него, нахмурившись.
– Вы – идиоты! – фыркнул Шейн. – Вы – настоящие недоумки с вашими играми в Сопротивление! Вы разве не знаете, что они собирались с ней сделать? Вы хотя бы представляете себе, где бы вы все были сейчас, не дай я им повод подумать, что это кто-то другой? Сколько времени, вы полагаете, она смогла бы продержаться, не выдав вас? Я скажу, потому что видел все это, – сорок минут в среднем!
Все посмотрели на женщину.
– Он лжет, – произнесла она тонким голосом. – Ничего они не собирались со мной сделать. Просто пришлось немного подождать, а потом меня отпустили за отсутствием вещественных доказательств.
– Они отпустили тебя, потому что я дал им веский повод сомневаться в том, что именно ты нарисовала знак! – Ярость захватила Шейна подобно темному неумолимому потоку. – Они отпустили тебя, потому что ты молодая и здоровая, а они не уничтожают ценных животных без основания. Отсутствие вещественных доказательств! Вы все еще думаете, что имеете дело с людьми?
– Ладно, – сказал мужчина с короткими волосами. Голос его был суровым и категоричным. – Все это очень мило, но хорошо бы услышать, откуда ты знаешь наш знак.
– Откуда знаю? – Шейн рассмеялся, но смех напоминал всхлипы долго сдерживаемой ярости. – Ты просто фигляр. Я его изобрел. Я – собственноручно! Впервые я его вырезал на кирпичной стене в Аалборге полгода тому назад. Откуда знаю! Откуда в Аалборге узнали о нем? Разумеется, увидев его!
После того как голос Шейна замер, в комнате наступило минутное молчание.
– Да он ненормальный, – сказал плотный мужчина с трубкой.
– Ненормальный! – эхом откликнулся Шейн и снова рассмеялся.
– Погодите, – сказала женщина. Она обошла вокруг стола и встала напротив него. – Кто ты? И что ты делаешь для алаагов?
– Я переводчик, курьер, – ответил Шейн. – Мною владеет Лит Ахн, Первый Капитан алаагов – мною и еще примерно тридцатью такими, как я, мужчинами и женщинами.
– Мария… – начал коротко стриженный мужчина.
– Погоди, Питер, – остановила она его жестом руки и продолжала говорить, не отрывая глаз от Шейна: – Хорошо. Расскажи нам, что произошло.
– Я доставлял специальные донесения Лаа Эхону – полагаю, вы знаете вашего местного Командующего…
– Мы знаем Лаа Эхона, – резко произнес Питер. – Продолжай.
– У меня были с собой специальные донесения. И я увидел тебя через смотровой экран в соседней комнате. – Он глядел на Марию. – Я знал, что они с тобой собираются сделать. Лаа Эхон говорил о тебе с одним из офицеров. Все, что было замечено, – это какой-то человек в голубом плаще. Оставался небольшой шанс, что, получи они еще одно донесение о человеке в голубом плаще, рисующем знак, это заставит их сомневаться и они не захотят уничтожить здоровое молодое животное вроде тебя. И вот я вырвался из штаба в попытке сделать так, чтобы это донесение было им доставлено. Уловка сработала.
– Зачем ты это сделал? – Она упорно смотрела на него.
– Минутку, Мария, – сказал Питер. – Дай мне задать ему несколько вопросов. Как твое имя?
– Шейн Эверт.
– Ты сказал, что слышал, как Лаа Эхон разговаривает с одним из офицеров. Как ты оказался рядом?
– Я ждал, чтобы передать донесения.
– И Лаа Эхон обсуждал все прямо в твоем присутствии – это ты и пытаешься рассказать нам?
– Они не замечают и не слышат нас, пока мы им не понадобимся, – с горечью проговорил Шейн. – Мы мебель… или домашние зверушки.
– Это ты так считаешь, – заметил Питер. – На каком языке говорил Лаа Эхон?
– На алаагском, конечно.
– И ты так хорошо его понял, что решил – есть возможность заставить его считать, что нужный им человек – это не Мария, а кто-то другой?
– Я же говорил вам. – Гнев утих, и на Шейна опять стала наваливаться гнетущая усталость. – Я переводчик. Я – один из спецгруппы Лит Ахна, людей-переводчиков.
– Ни один человек в сущности не в состоянии говорить по-алаагски или понимать этот язык, – проговорил человек с трубкой по-баскски.
– Большинство не могут, – ответил Шейн, тоже по-баскски. Усталость привела его в такое оцепенение, что он с трудом осознавал, что меняет языки. – Говорю вам, что я вхожу в очень специальную группу, принадлежащую Лит Ахну.
– Что это было? Что ты сказал, Джордж, и что сказал он? – Питер переводил взгляд с одного на другого.
– Он говорит по-баскски, – проронил Джордж, уставившись на Шейна.
– Насколько хорошо?
– Хорошо… – Джордж сделал над собой усилие. – Он… очень хорошо говорит по-баскски.
Питер повернулся к Шейну.
– На скольких языках ты говоришь? – спросил он.
– На скольких? – тупо повторил Шейн, – Не знаю. На восьмидесяти или, может, девяноста я говорю хорошо. Из многих других я знаю несколько слов.
– И ты говоришь по-алаагски, как один из них? Шейн рассмеялся.
– Нет, – сказал он. – Я говорю хорошо – для человека.
– Кроме того, ты путешествуешь по всему свету в качестве курьера… – Питер повернулся к Марии и Джорджу. – Вы слушаете?
Мария проигнорировала его.
– Почему ты это сделал? Почему ты пытался спасти меня? – Она не спускала глаз с Шейна.
Вновь наступило молчание.
– Yowaragh, – без выражения произнес Шейн.
– Что?
– Это их слово, – сказал он. – Алаагское слово для такого состояния, когда «животное» вдруг теряет рассудок и оказывает сопротивление одному из них. Со мной это впервые случилось в Аалборге, когда я сорвался и оставил знак Пилигрима на стене под человеком, распятым на пиках.
– Ты ведь не думаешь, что мы поверим, будто это ты изобрел символ сопротивления пришельцам?
– Иди к дьяволу, – буркнул Шейн по-английски.
– Что ты сказал? – быстро проговорил Питер по-итальянски.
– Ты знаешь, что я сказал, – бешено отвечал Шейн, снова по-английски, в точности имитируя акцент лондонского округа, в котором вырос Питер. – Мне плевать, веришь ты мне или нет. Но перестань притворяться, будто умеешь говорить по-итальянски.
Щеки Питера покрылись чуть заметным темным румянцем, и в глазах на секунду появился огонек. Шейн верно разгадал его. Питер был одним из тех, кто может научиться говорить на иностранном языке достаточно хорошо, чтобы обманывать себя, будто говорит без акцента, но не говорит как носитель языка. Шейн затронул одно из его больных мест.
Но потом Питер рассмеялся, а румянец и огонек в глазах пропали.
– Поймал меня, ей-богу! Ты меня поймал! – сказал он по-английски. – Это просто здорово! Потрясающе!
«И ты никогда мне этого не простишь», – подумал Шейн, наблюдая за ним.
– Теперь послушай, скажи-ка мне… – Питер схватил один из стульев с прямой спинкой и пододвинул его вперед. – Садись и давай поговорим. Скажи-ка, у тебя ведь должен быть какой-то пропуск, позволяющий свободно проходить инспекцию или проверку со стороны рядовых алаагов?
– То, что я доставляю, и есть мой пропуск, – осторожно сказал Шейн. – Донесения от Первого Капитана Земли пропустят курьера всюду.
– Конечно! – согласился Питер. – Теперь садись… Он подтолкнул Шейна к стулу; тот, поняв вдруг, что у него подкашиваются ноги, чуть ли не упал на сиденье. Потом почувствовал, что ему что-то вкладывают в ладони – это был высокий стакан, на одну треть наполненный светло-коричневой жидкостью. Он поднес его к губам и ощутил запах коньяка – не слишком хорошего. Это его почему-то подбодрило. Если бы его хотели опоить, подумал он, то наверняка подсыпали бы отраву во что-нибудь получше.
Жжение спиртного на языке вывело его из состояния, в котором он пребывал с того момента, как залез в такси и оказался похищенным. Он вдруг осознал, что избежал угрозы задуманного ими вначале. Эти люди считали его одним из людей-прислужников алаагов. Теперь они, казалось, узнали о его возможностях и сильных сторонах; ясно было, что Питер обдумывает их Применение для движения Сопротивления.
Но ситуация все еще оставалась шаткой и могла обернуться чем угодно. Достаточно было ему оступиться и словом или делом навести их на мысль, что он может еще быть для них опасен, и тогда могла вернуться их настойчивая решимость уничтожить его.
В какой-то момент важным оказалось то, что Питер, по всей вероятности лидер группы, намеревался использовать его. Шейн обнаружил, что его первое безрассудное отчаяние прошло, что он хочет жить. Но он не хотел, чтобы его использовали. Гораздо яснее, чем окружавшие его люди, понимал он, насколько безнадежны их мечты об успешном сопротивлении алаагам и какой ужасный их ожидает финал, если они будут продолжать.
Пусть копают себе могилу сами, если хотят, в бешенстве думал он. Все, чего ему хотелось, – это благополучно выбраться отсюда и в будущем держаться подальше от таких людей. Теперь, ответив на их вопросы, он понял с опозданием, сколько козырных карт открыл им, назвав свое настоящее имя и род деятельности у алаагов. Важнее всего, думал он, держать в секрете ключ Лит Ахна. Они душу продадут за отмычку большинства дверей пришельцев – дверей от складов, арсеналов, предприятий связи и транспорта. А использование ими ключа позволит алаагам проследить его с ними связь. Он слишком сильно приворожил их, угрюмо подумал Шейн. Настало время разрушить романтический ореол.
– У меня в запасе не больше получаса, – сказал он, – чтобы добраться до аэропорта и встретиться с офицером-алаагом, который доставит меня обратно в штаб Лит Ахна. Если я не буду там вовремя, то не имеет значения, на скольких языках я говорю.
В комнате воцарилось молчание. Он видел, что они смотрят друг на друга, – в особенности многозначительно переглядывались Питер, Джордж и Мария.
– Возьми машину, – проговорила Мария по-итальянски, пока Питер все еще колебался. – Доставь его туда вовремя.
Питер неожиданно встрепенулся, как будто слова Марии пробудили его от крепкого сна. Он повернулся к Карло.
– Возьми машину, – сказал он. – Сядешь за руль. Мария, поедешь со мной и Шейном. Джордж… – Он заговорил как раз вовремя, чтобы оборвать начавшего было протестовать человека с трубкой. – …Я хочу, чтобы ты закрыл эту явку. Уничтожь ее! В конечном итоге здесь нам, возможно, придется быть более осторожными, чем где бы то ни было. После этого ты сам должен исчезнуть. Мы тебя разыщем. Ты меня слушаешь?
– Понятно, – сказал Джордж. – Не слишком задерживайся со звонком.
– День или два. Это все. Карло… – Он посмотрел по сторонам.
– Карло пошел за машиной, – сказала Мария. – Пойдем, Питер. Мы едва успеваем в аэропорт.
Шейн вышел вслед за ними через знакомую уже прихожую. Зажатый на заднем сиденье машины между Марией и Питером, он вдруг ощутил смехотворность ситуации – как если бы все они участвовали в каком-то диком, дурацком фильме.
– Скажи мне, – произнес Питер по-английски голосом, более дружелюбным, чем до сих пор, – как случилось, что ты оставил первый знак – где, ты говоришь, это было?
– В Дании, – ответил Шейн по-английски. – В городе Аалборге. Я доставлял туда донесения и на обратном пути увидал двоих пришельцев, отца с сыном, верхом на ездовых животных пересекающих площадь, на которой стояла статуя Кимбрийского быка…
Картина эта живо встала перед ним. Сын, рукояткой энергетического копья отталкивающий женщину, которая иначе была бы затоптана его ездовым животным. Внезапно обезумевший и нападающий на него с голыми руками муж этой женщины, которого легко привели ударом в беспамятство.
Вспоминая, Шейн ощутил, как леденеет внутри от ожившего ужаса и приближения собственного помешательства. Он рассказал, как отправился в бар, выпил бутлегеровской водки и как на него напали трое бродяг. Он не собирался рассказывать все, но почему-то, начав, не мог удержаться. Он рассказал, как, снова пересекая уже пустую площадь, повинуясь импульсу, нацарапал знак Пилигрима под распятым на пиках телом.
– Я верю тебе, – сказал Питер.
Шейн ничего не ответил. Сидя в тесноте машины, он чувствовал тепло бедра Марии, прижатого к его собственному; и это тепло, казалось, окутывало его ледяное нутро, растапливая лед, – будто затерявшийся в метели и замерзший человек возвращался к жизни за счет живого тепла другого человеческого существа.
Он вдруг ощутил сильное, страстное желание к ней как к женщине. Алааги поощряли животных к размножению – в особенности ценный скот наподобие вот этих специальных человеческих курьеров-переводчиков Лит Ахна; но существование Шейна и его коллег под неусыпным контролем со стороны чужаков развило в них паранойю. Им всем слишком хорошо были известны многочисленные пути, которыми хозяева могли уничтожить их; и поэтому после исполнения обязанностей инстинкт подсказывал им удалиться, незаметно заползти в одинокие постели, заперев за собой дверь, из страха, что тесный контакт с себе подобными может сделать их существование полностью зависимым от воли чужаков.
Как бы то ни было, Шейн не хотел размножаться. Он хотел любви – хотя бы на мгновение; а любовь была единственным, чего не могли себе позволить люди – высокооплачиваемые служащие Первого Капитана Земли. И вот неожиданно тепло Марии неудержимо поманило его…
Он с трудом очнулся от грез. Питер с любопытством смотрел на него. Что такое сейчас говорил этот парень – что верит Шейну?
– Пошли кого-нибудь в Аалборг, чтобы расспросить людей о том, что произошло. Мой знак должен все еще быть там, если алааги не стерли его.
– В этом нет необходимости, – сказал Питер. – Сказанное тобой объясняет, каким образом знак мог распространиться по свету. Нужен был кто-то вроде тебя, способный перемещаться повсюду, чтобы знак стал известен как символ Сопротивления. Я всегда знал, что должен быть кто-то у истоков легенды.
Шейн оставил первую часть комментария Питера без ответа. Это человек, очевидно, не понимает того, что Шейн узнал в своих путешествиях, – насколько быстро распространяются любые слухи среди подневольного населения. Шейн присутствовал при зарождении слухов в Париже, которые вновь услыхал неделю спустя в Милане. Кроме того, Питер, похоже, приписывает ему заслугу в продолжении распространения знака по свету; и это, пожалуй, мнение, в котором не стоит его разубеждать.
– Думаю, пришла пора посмотреть в лицо действительности, – сказал Питер, на секунду привалившись к нему, когда Карло резко завернул за угол. – Время легенды прошло, пора учреждать организацию с практическими задачами по оказанию сопротивления чужакам, чтобы приблизить день, когда мы сможем уничтожить их всех или полностью изгнать с Земли.
Шейн искоса посмотрел на Питера. Непостижимо, что этот человек со всей серьезностью говорит о подобных вещах. Но, разумеется, Питер не видел так близко, как Шейн, свидетельства силы алаагов. Мыши ведь тоже могли бы мечтать об уничтожении или изгнании львов. Он уже собирался прямо сказать об этом, но инстинкт самосохранения подсказал ему не спешить. Избегая прямого ответа, он переключился на другое.
– Ты уже во второй раз упоминаешь легенду, – вымолвил он. – Что за легенда?
– Ты не знаешь? – В голосе Питера послышались торжествующие нотки. Но он не спешил с объяснением.
– Говорят, все знаки оставляет один и тот же человек, – сказала Мария, на этот раз тоже по-английски. У нее был лишь незначительный итальянский акцент – венецианский. – Человек по имени Пилигрим, которому удается появляться и исчезать незаметно, и алааги не могут поймать его, кто бы он ни был.
– И вы все помогаете этому Пилигриму, верно? – спросил Шейн, повысив голос.
– Суть в том, – прервал его Питер, – что пора Пилигриму примкнуть к солидной организации. Ты согласен?
Шейн почувствовал, что к нему возвращается усталость, сразившая его, когда он был только что похищен этими людьми.
– Если сможете найти своего Пилигрима, спросите его, – сказал он. – Я – не он, и у меня нет мнения на этот счет.
Питер с минуту наблюдал за ним.
– Не имеет значения, Пилигрим ты или нет, – проговорил он. – Суть в том, что ты мог бы помочь нам, и мы в тебе нуждаемся. Мир нуждается в тебе. Из сказанного тобой уже ясно, что ты мог бы стать неоценимым в качестве связного между группами Сопротивления.
Шейн мрачно рассмеялся:
– Это были бы не лучшие дни в году.
– Не перестаешь думать об этом, – заметил Питер. – Почему ты так уверен, что не хочешь этим заниматься?
– Пытаюсь объяснить тебе с того момента, как вы меня похитили, – сказал Шейн. – Ты из тех, кто не умеет слушать. Вы не знаете алаагов. А я знаю. И по незнанию будете обманывать себя, что у вас есть какой-то шанс с этим вашим Сопротивлением. Я-то знаю лучше. Они тысячелетиями захватывают власть на планетах вроде нашей, превращая местное население в рабов. Вы думаете, наша планета – первая, захваченная ими? Нет ничего такого, что вы могли бы придумать для нападения на них, чего бы они не видели раньше и не знали, как с этим управиться. Но даже придумай вы что-то новое, вам не победить.
– Почему же?
– Потому что они те, кем себя считают, – прирожденные завоеватели, которых невозможно победить или покорить. Вам не удастся под пыткой выведать у алаага информацию. Вы не сможете направить на кого-то из них – даже не защищенного доспехами – оружие и заставить его отступить или сдаться. Все, что вам удастся, – это убить его, если повезет. Но они располагают такой силой, такой военной мощью, что это средство сработает, только если вы убьете их всех одновременно. Если спасется даже один и предупредит остальных, вы пропали.
– Почему?
– Потому что таким образом любой из них может сделать себя неуязвимым, а потом постепенно сметать с лица Земли целые города и регионы, один за другим, до тех пор, пока оставшиеся люди не станут пресмыкаться перед вами и другими, сражающимися с алаагами, чтобы только прекратить убийства.
– Что сможет сделать один алааг, – спросил Питер, – если он останется последним на Земле?
– Ты ведь не думаешь, что все алааги Вселенной находятся здесь? – сказал Шейн. – Земля, даже с единственным оставшимся в живых алаагом, будет представлять всего лишь новую территорию для заселения избыточной алаагской популяции из других областей Вселенной. Через год или меньше здесь будет столько же алаагов, сколько и раньше, и результатом будет гибель людей, выжженная Земля и то, что алааги после всего установят еще более жесткую систему контроля, чтобы не допустить повторных выступлений людей вроде вас.
В машине наступило молчание. Карло завернул за следующий угол, и Шейн увидел знак у шоссе, возвещающий, что до аэропорта один километр. Тепло тела Марии проникало в его собственное, и он вдыхал резкий, чистый запах универсального мыла, которым она, должно быть, сегодня утром вымыла волосы.
– Так ты и пальцем не пошевелишь, чтобы помочь нам?
– Да, – отвечал Шейн.
Карло свернул на виадук, ведущий к дороге на аэропорт.
– Неужели никто не желает ничем помочь? – вдруг вырвалось у Марии. – Ни один человек? Совсем никто?
Шейна как будто пронзило электрическим током. Как будто в него вонзился меч, удара которого он давно ожидал и который мог, тем не менее, лишить его жизни. Этот меч резанул по его инстинктам, по древним расовым и сексуальным рефлексам, из которых возникал yowaragh. Слова были ничто, мольба – все.
На мгновение он онемел.
– Хорошо, – тихо произнес он затем. – Дайте подумать. Шейн слышал собственный голос как будто издалека.
– Вы никогда ничего не достигнете тем методом, каким действовали до сих пор, – с трудом произнес он. – Вы все делаете неправильно, потому что не понимаете алаагов. А я понимаю. Возможно, я и сказал бы вам, что надо делать, – но вы должны дать мне говорить, а не пытаться присвоить мои идеи, иначе ничего не получится. Согласны вы поступать так? А иначе это бесполезно.
– Да! – сказала Мария. Последовала недолгая пауза.
– Ладно, – согласился Питер.
Шейн повернулся и посмотрел на него в упор.
– Если не будете делать так, ничего не получится.
– Мы сделаем все что угодно, чтобы нанести удар алаагам, – ответил Питер на этот раз без промедления.
– Хорошо, – устало произнес Шейн. – Мне все же надо подумать об этом. Как мне с вами связаться?
– Мы сможем найти тебя, если будем знать, в какой город ты направляешься, – сказал Питер. – Не мог бы ты помещать объявление в местной газете перед приездом…
– Меня обычно не предупреждают заранее, куда я поеду, – сказал Шейн. – Почему бы мне не пойти в магазин в центре города, как только приеду туда, и не купить страннический плащ – двусторонний, вроде того, что я покупал, – заплатив за него серебряными или золотыми алаагскими монетами. Можете договориться, чтобы владельцы магазинов предупредили вас, если кто-то сделает нечто подобное. Если описание будет подходить под мое, наблюдайте за местным штабом алаагов и ждите меня на входе.
– Хорошо, – сказал Питер.
– И еще одно, – проговорил Шейн. Они были уже у самого здания аэропорта. Он посмотрел Питеру прямо в глаза. – Я видел алаагов, допрашивающих людей, и знаю, что говорю. Если они меня заподозрят, то будут допрашивать. И в этом случае узнают все, что мне известно. Ты должен это понимать. Если все известные средства не срабатывают, они используют наркотики, которые просто заставят тебя говорить и говорить, пока не умрешь. Они не любят их применять из-за малой эффективности. Им часами приходится выслушивать чепуху, чтобы получить нужные ответы. Но наркотики все же используются, если в них есть необходимость. Понимаешь? Любой допрашиваемый расскажет им все. Не только я – любой. Это одна из вещей, с которой вам придется столкнуться.
– Хорошо, – согласился Питер.
– В связи со мной это означает вот что: я не хочу, чтобы тот, кто еще не знает обо мне, узнал, что я существую.
Шейн в упор посмотрел на Питера, потом бросил многозначительный взгляд на Карло и снова на Питера.
– А те из вас, кто не собирается в будущем иметь со мной дело – при условии, что я буду сотрудничать с вами, – должны уяснить себе, что сейчас я высаживаюсь из этой машины и ни один из вас никогда меня не увидит.
– Понимаю, – сказал Питер, кивнув. – Не беспокойся. Шейн отрывисто рассмеялся.
– Я всегда беспокоюсь, – вымолвил он. – Было бы странно не тревожиться. Вот уже сейчас я тревожусь на свой счет. Нужно мне проверить голову – ведь я не должен даже был и помыслить о таких вещах.
Машина подъехала к длинному бетонному тротуару, окаймляющему здание аэропорта, и остановилась. Питер, сидевший со стороны тротуара, открыл дверь и вышел, чтобы дать выйти Шейну. Тот собрался было вылезти из машины, но замялся и на секунду обернулся к Марии.
– Я и в самом деле подумаю об этом, – обратился он к ней. – Сделаю все, что смогу, все, что в моих силах.
Ее лицо казалось непроницаемым в полутени заднего сиденья машины. Она протянула ему руку. Он взял ее и задержал в своей. Пальцы были ледяными, как Милан в это утро.
– Я подумаю об этом, – повторил он, сжимая ее пальцы, и выбрался из машины. На тротуаре он на секунду замер, глядя в лицо Питеру.
– Если от меня не будет вестей в течение полугода, забудь обо мне, – сказал он.
Губы Питера приоткрылись. Казалось, он хотел что-то сказать, но потом губы снова сомкнулись.
Он кивнул.
Шейн повернулся и быстро вошел в здание терминала. Прямо за входными дверями он приметил полицейского и подскочил к нему, вынимая из кошелька ключ и положив его на раскрытую ладонь для обозрения.
– Это ключ Лит Ахна, Первого Капитана Земли, – быстро выпалил он по-итальянски. – Я один из его специальных курьеров, и мне нужен транспорт в зоне хозяина летного поля – быстро. Быстро! Срочно! Но так, чтобы не привлекать внимания!
Офицер вытянулся в струнку, выхватил из-за пояса телефон и заговорил в него. Прошло не более тридцати секунд, прежде чем подъехал электрокар на воздушной подушке, скользя через толпу.
Шейн вскочил на одно из пассажирских мест позади водителя, бросив взгляд на наручные часы.
– К ангарам для малых военных кораблей! – приказал он. Поколебавшись, добавил: – Включите сирену.
Водитель повернул рукоятку сирены; толпа перед ними раздалась, когда он развернул машину и покатил. Они быстро скользили по полированному полу и через ворота для транспорта выехали на летное поле.
Оказавшись на поле, электрокар поднялся выше на воздушной подушке и пошел еще быстрее. Они обогнули поле и приблизились к двум тщательно охраняемым серебристым ангарам с военными воздушными кораблями алаагов. Электрокар замедлил ход у ворот с охраной, ведущих в эту зону. Шейн показал ключ и объяснил свою миссию человеку – дежурному Особой Охраны.
– Нас предупредили о вашем прибытии, – сказал охранник. – Ангар номер три. Курьерский корабль пилотируется непогрешимым Ам Мехоном, двадцать восьмого ранга.
Шейн кивнул, и водитель, услышав эти слова, двинулся дальше, не ожидая дальнейших команд.
Находящийся в ангаре небольшой гантелеобразный курьерский корабль казался карликом рядом с внушительными истребителями, стоящими по обе стороны от него. И все же – Шейн это знал – даже эти на первый взгляд мощные корабли терялись на фоне алаагских военных кораблей. Настоящие боевые корабли алаагов никогда не опускались на поверхность планеты, а висели на постоянной орбите в состоянии готовности – насколько он мог судить, скорее не по принципиальным соображениям, а потому, что на Земле не было специального аэропорта или космодрома, где они могли бы совершить посадку без большого ущерба для себя, а также для места посадки.
Он выпрыгнул из машины, когда она притормозила у открытого люка курьерского корабля, и взбежал по лесенке, ведущей в тесное помещение. Оно могло быть и не таким стесненным, но даже этот корабль, сконструированный для доставки донесений, был напичкан вооружением.
На одном из кресел, стоящих у панели управления в передней части корабля, спиной к ним сидел внушительный алааг. Шейн подошел к креслу сзади и остановился в ожидании. Это входило в его обязанности, и больше ничего не требовалось, даже если пилот не услышал, как он подошел. Находясь совсем близко от алаага, Шейн явно ощутил специфический запах алаагского тела, а пилот, без сомнения, учуял его запах. Через секунду пилот заговорил.
– Садись на дальнее сиденье сзади, зверь. – Это был голос взрослой алаагской женской особи. – Мне надо совершить еще две посадки перед тем, как высажу тебя у дома Первого Капитана.
Шейн пошел в задний отсек и сел. Всего через пару минут курьерский корабль поднялся и легко повис на высоте примерно десяти футов над полом ангара. Потом выскользнул на простор залитого солнцем летного поля, развернулся и мягко полетел к стартовой площадке. На площадке корабль остановился. Шейн сделал глубокий выдох и положил руки в углубления подлокотников по сторонам кресла.
Какое-то мгновение все было тихо и неподвижно. Потом прогремело нечто, как раскат грома, и его вжало в сиденье со страшной силой, отчего он некоторое время не мог пошевелиться; и почти сразу он ощутил неожиданную свободу и легкость – ему казалось, что он может воспарить над креслом. В сущности, это ощущение было преувеличенным. Он все еще находился в поле силы тяжести. Именно по контрасту со стартовой перегрузкой возникала иллюзия легкости.
Он посмотрел в иллюминатор перед собой и увидел внизу поверхность Земли, изогнутую линию горизонта и скопление облаков. Больше ничего. Бесстрастное лицо Марии в момент прощания настолько ясно предстало перед его мысленным взором, как будто плавало перед ним в воздухе. Он ощутил холод ее пальцев на своих; ее голос звенел, отражаясь эхом в памяти: «Неужели никто не желает ничем помочь? Ни один человек? Совсем никто?»
Они все ненормальные, эти деятели Сопротивления. Он поежился. Он мудро поступил, сделав вид, что соглашается и принимает их предложение участвовать в этой игре в сопротивление, которая может привести лишь к мукам и смерти от рук алаагов. У них нет шансов. Ни одного. Если он всерьез думает о присоединении к ним, то он такой же сумасшедший, как они.
Его сердце гулко билось. Холод от прикосновения пальцев Марии, задержавшихся в его ладони, казалось, поднимается по его рукам и проникает в него. Нет, он лжет себе. Бесполезно. Не имеет значения, что они сумасшедшие. В действительности для него нет выбора. И не было никогда с того момента, как он впервые увидел ее за смотровым экраном. Что-то внутри него не оставляло ему выбора, хотя он и понимал, что означает помощь этим людям. Он сделает так, даже зная, что в конце его ждет смерть. Он снова разыщет их и вернется к ним. Присоединится к ним…
•••
Глава четвертая
•••
Курьерский корабль алаагов, имеющий форму гантели, тот, в котором везли Шейна, резко опустился вниз, как сверхскоростной лифт. Создавалось впечатление, что желудок плавает внутри тела, материализуя тревогу, сопутствующую Шейну на всем пути от Милана.
Вскоре его организм приспособился, и он ощутил себя невесомым, когда на месте его удерживали только подлокотники кресла. Видовой экран панели управления почти весь был закрыт массивными, одетыми в белую униформу плечами девятифутовой алаагской женщины-пилота. Но такое же изображение было на экране, вмонтированном в спинку стоящего перед Шейном кресла, так что ему открывался уменьшенный вид Твин Ситиз – городов-близнецов Миннеаполиса и Сент-Пола.
Летом эти города, основные населенные пункты того, что некогда было Миннесотой, одним из штатов бывших Соединенных Штатов Америки, были бы видны сверху только частично. Густо обсаженные деревьями проспекты и улицы тогда создавали бы иллюзию не более чем двух небольших отдельных бизнес-центров, окруженных густым лесом. Но сейчас, в последние месяцы уходящего года, здания в обоих городах и пригородах полностью представали взору, поскольку ветры ранней зимы оголили ветки деревьев, и земля была усыпана грудами листьев. Казалось, что сама зима – тоже прислужница алаагов, убравшая из пейзажа все мягкое и нежное.
Даже снег мог бы немного смягчить бескомпромиссную резкость представшего перед Шейном вида, но на земле и деревьях еще не было снега, способного прикрыть их наготу. Шейн посмотрел вниз, на пустые с виду магистрали. В правление алаагов они были такими же чистыми, но более холодными, чем те, что он недавно видел в Милане, в северной Италии; в особенности чистыми они были здесь, вблизи штаба всех пришельцев на Земле – это здание стояло над главным навигационным водосбором на реке Миссисипи. Тот пункт назначения, в который Шейн теперь возвращался без возможности выбора.
Запах, исходящий от пилота, еще раз привлек его внимание. Это было неизбежно в тесном пространстве небольшого воздушного судна – несомненно, и его человеческий запах раздражал пилота. Хотя, будучи алаагом, она ни за что не призналась бы, что замечает такие вещи. Ее запах для его ноздрей едва ли был приятным, но не таким уж противным. Это был всего-навсего запах другого животного. Нечто, напоминающее вонь конюшни или коровника, со слабым кислотным оттенком, изобличающим мясоеда. Ибо алааги, хотя и нуждались в специальном подборе земных продуктов питания для их, отличной от человеческой, системы пищеварения, были, как и люди, всеядными существами, определенная часть диеты которых состояла из мяса – хотя и земных обитателей, но не людей.
Такое исключение человеческого мяса из диеты алаагов могло быть всего лишь политикой пришельцев. А могло и не быть. Даже после почти трехлетнего пребывания здесь, в самом центре алаагского Командования на Земле, во многих случаях вроде этого Шейн не мог постичь истинных мотивов чужаков или же его соображения оказывались ошибочными…
Он заставил себя прекратить философствования по поводу диеты чужаков. Это было несущественно, как несущественна разница между обликом Твин Ситиз в июне и ноябре. Та и другая мысль были приманками подсознания – нужно же было оправдать нежелание думать о ситуации, ожидающей его совсем скоро.
Всего через несколько минут он снова окажется в доме своего господина и будет докладывать ему – Лит Ахну,
Первому Капитану и командующему всех алаагов на захваченной, подвластной им Земле. И на этот раз, в первый раз, он предстанет перед этим всемогущим владыкой, зная за собой двойную вину в том, что для самих алаагов было преступлением, наказуемым смертной казнью, не говоря уже о слугах. Дело не только в нарушении приказа – он нарушил его при исполнении своих обязанностей в качестве курьера и переводчика Первого Капитана.
В этом было нечто ироническое. За последние несколько лет он привык думать о себе как о человеке, хорошо приспособленном к существованию под властью пришельцев. Он продолжал верить в это буквально до того момента, с которого прошло всего несколько часов. А теперь ему приходится сталкиваться с тем, что он столь же уязвим, что и любой его соплеменник.
Как члену Корпуса курьеров-переводчиков, принадлежащего Первому Капитану Земли, ему хорошо платили, он жил в хорошем жилище и нормально питался – на удивление хорошо по сравнению с подавляющим большинством своих соплеменников. В результате он уверовал в свою способность избегать неприятностей с хозяевами. Но несмотря на все это, уже дважды на него находило помешательство, yowaragh, как если бы он был одним из массы обыкновенных изнуренных жителей Земли. Хотя ни один чужак и не знал об этом, Шейн уже дважды бросал им вызов.
Более того, за только что прошедшие часы он открылся нескольким членам группы Сопротивления людей в Милане.
Сейчас, на обратном пути в штаб хозяина, Шейн осознал, что не отличается от остального человечества. Как и все люди, он ходит по лезвию ножа между абсолютными законами и властью правящих, с одной стороны, и возможностью того, что в любой момент неконтролируемый внутренний взрыв заставит его совершить нечто непредсказуемое, что привлечет к нему внимание захватчиков.
Странно, подумал он, что это только теперь задевает его за живое – через три с лишним года после того, как алааги приземлились и быстро, без усилий, завоевали Землю. Ему пришлось признаться себе, что его ужасают возможные последствия следующей вспышки безумия. Он видел проводимые алаагами допросы и исполняемые наказания. Он понимал, в отличие от людей Сопротивления – как это было в Милане, – что буквально не существует надежды на успешное восстание против военной мощи пришельцев. Любой, кто пытался бы действовать против алаагов, накликал бы на себя неминуемую и мучительную смерть – как наглядный пример для других людей, которых могла бы увлечь мысль о восстании.
И все это касается и Шейна, так же как любого другого человека, несмотря на ценность его работы для чужаков и любезность, с которой Лит Ахн, казалось, всегда обращался с ним.
Но в то время как логическая часть его разума давала ему этот урок, закоулки рассудка изыскивали средство, как обойти эту ситуацию и избежать любого риска в будущем, который мог бы вызвать в нем реакцию безумия. Он вспомнил, насколько легко было бы снова войти в контакт с людьми Сопротивления. Все, что надо было сделать, – это купить двухцветный плащ пилигрима на золото, которое мог иметь при себе только человек в услужении у чужаков, вроде него самого. Мечта о восстании даже для него была невероятно соблазнительной – никогда до пришествия алаагов не мог он представить, насколько соблазнительной. Он задержался на этой мысли. Нельзя забывать, до чего она безнадежна и фальшива. Он должен помнить, что единственная его цель – выжить самому. Только этот выбор ему и оставили алааги.
Итак, он должен жестко контролировать себя и продолжать хладнокровно прокладывать себе путь среди окружающих его рифов алаагского образа жизни. Он в состоянии сделать что-то для собственной безопасности.
Прежде всего, представ перед Лит Ахном, он вынужден будет дать объяснения по поводу двух только что совершенных в Милане преступлений. Необходимо оправдать свою ложь Лаа Эхону о собственной ценности; еще большая опасность заключается в том, что он помог Марии бежать. На мгновение при мысли о ней вернулась невыразимая тоска. Если бы выпал случай узнать ее… Он заставил себя вернуться к неотложным проблемам. Если алааги и в самом деле заподозрят его, то воспользуются устройствами, которые наподобие механических ищеек могут вынюхать, что он без разрешения ушел из здания миланского штаба.
Это было, по понятиям алаагов, самое опасное из двух преступлений, только что совершенных им, – преступлений с точки зрения алаагов. Меньшее преступление – ложь Лаа Эхону по поводу оценки его качеств Лит Ахном – с большей вероятностью выйдет на свет.
Корабль, на борту которого находился Шейн, был уже у места посадки.
Лживый зверь, в глазах алаагов, – ненадежный зверь и поэтому должен быть уничтожен. Ему придется каким-то образом объяснить сделанное Лаа Эхону заявление – но в данный момент он не имел представления, что придумать. Возможно, выкинь он это из головы, решение придет само собой…
Он сознательно попытался сделать это, и мыслями по привычке снова обратился к фантазии о Пилигриме, который, подобно ему самому, живет под личиной курьера-переводчика Лит Ахна и стоит так же выше всех алаагов, как они – выше людей.
Он мечтал, что Пилигрим будет носить такое же безликое одеяние, в каком ходит Шейн среди своих соплеменников. Однако эти же люди поймали бы его одного, вдали от алаагов или внутренней охраны, и разорвали на части, узнай они, что он – один из избранных, нанятых их хозяевами.
Пилигрим будет неуловимым и неподвластным контролю алаагов. Он бросит вызов их законам и власти. Он будет спасать людей, попавших в сети тех самых чуждых законов и правил, – подобно тому, как Шейну удалось, скорее по везению, вырвать Марию из когтей миланского гарнизона.
И самое главное, Пилигрим доведет до сознания пришельцев тот факт, что они – не хозяева Земли, какими себя считают…
В течение нескольких минут, пока курьерский корабль совершал посадку, Шейн позволил себе погрузиться в эти грезы, воображая себя на месте Пилигрима, наделенного властью, которая ставит его выше даже Лит Ахна, не говоря обо всех остальных хозяевах-чужаках, от одного только взгляда которых у него все замирало внутри.
Наконец он стряхнул с себя наваждение. Это, конечно, хороший способ остаться в здравом уме; но станет опасным, если дать себе волю и оказаться под наблюдением чужаков, как и должно было случиться через несколько секунд. Кроме того, он мог позволить себе ненадолго отложить свои грезы. Через пять минут он окажется в маленькой отгороженной спальне – своем жилище – и сможет думать о чем угодно, включая и то, как не дать Лит Ахну раскрыть ни одно из своих недавних преступлений.
Курьерский корабль находился сейчас прямо над местом назначения. Посадочная площадка, на которую он должен был опуститься, была устроена на крыше колоссального сооружения высотой всего лишь двадцать этажей над землей, но столько же под ней и занимающего площадь в несколько акров. Как и все сооружения, перенесенные на другое место или построенные алаагами, оно сверкало; в лучах бледного, холодного ноябрьского солнца казалось, оно облито жидкой ртутью. Эта сияющая поверхность представляла собой защитный экран или покрытие – Шейну никак не удавалось выяснить, какое именно, поскольку алааги никогда не говорили об этом, полагая само собой разумеющимся. Будучи установленным, этот экран, очевидно, не требовал ни обновления, ни текущего ремонта, хотя Первый Капитан часто выключал его.
В тот момент, когда казалось, что корабль сокрушит крышу, некоторая часть серебряной поверхности пропала. Взору предстала плоская серая поверхность и взвод огромных людей, набранных в качестве Внутренней охраны для пришельцев. Они стояли, в доспехах и вооружении, под командой офицера-алаага. возвышавшегося в белых доспехах над самым высоким из них. Офицер был мужской особью, как заметил Шейн, о чем говорили узкие доспехи на нижней части туловища.
Как только корабль коснулся поверхности площадки его люк открылся и вышел пилот Шейна. Охранники сразу отступили, давая возможность вышедшему вперед алаагу встретить летчицу. Шейн, потерявшись за ее мощной фигурой, последовал за ней.
– Ам Мехон, двадцать восьмой ранг, – представилась летчица. – Возвращаю одного из животных Первого Капитана, по его приказу…
Она полуобернулась и указала массивным большим пальцем левой руки на Шейна, стоявшего на почтительном расстоянии в два шага позади нее.
– Арал Те Кин, – представился алааг-охранник. – Тридцать второй ранг…
Он слегка наклонил голову в шлеме, признавая тот факт, что пилот-курьер выше его на четыре ранга. Но наклон головы был бы таким же и для самого Первого Капитана.
Теоретически все алааги были равны, и низший по званию, находясь при исполнении, мог отдавать приказы высшему. Здесь, на высотной посадочной площадке Дома Оружия, как всегда называлась резиденция Первого Капитана, объединенная со штабом, постовой офицер, контролируя зону, обладал властью. Только вежливость диктовала легкий поклон.
– Этот зверь должен немедленно представить рапорт Первому Капитану, – продолжал офицер. Его шлем слегка повернулся, и прорезь для глаз сфокусировалась на Шейне. – Ты меня слышишь, зверь?
Шейн ощутил внезапную тошнотворную пустоту в желудке. Вряд ли возможно, что о совершенном им в Милане уже известно и доложено Первому Капитану. Он стряхнул с себя эту непрошеную слабость. Разумеется, это невозможно. Но даже преодолев приступ страха, он чувствовал, что у него крадут долгожданный покой и тишину его спальни, предвкушаемую возможность все обдумать. Тем не менее при исполнении приказа промедление недопустимо.
– Слышу, безупречный господин, – ответил Шейн по-алаагски, возможно более низко склоняя голову.
Он прошел мимо пилота и Арал Те Кина в сторону сооружения с навесом; внутри находился лифт, который доставит его к месту встречи с Лит Ахном. Высокие люди – бойцы внутренней охраны – слегка презрительно глядели на него сверху вниз, расступаясь и давая дорогу. Но Шейн уже настолько привык к их отношению к себе подобным, что даже не обратил на это внимания.
– …Я слыхала, есть немногие звери, которые могут говорить на нашем языке, как настоящие алааги, – услышал он позади себя слова пилота, обращенные к Арал Те Кину, – но до сих пор не верила этому. Если бы еще голос не был таким писклявым…
Шейн захлопнул дверь специального лифта, не дослушав. Он встал на круглый зеленый диск площадки для спуска.
– Подземный этаж двадцатый, – скомандовал он, и построенный пришельцами лифт подчинился, быстро опустив его на место назначения, двадцатый этаж ниже поверхности окружающего их города.
Спуск окончился так же внезапно, как и начался, и колени Шейна подогнулись под действием замедления, которого алааг не заметил бы. Он вышел в широкий коридор, пол которого был выложен черными и белыми плитками, а стены и потолок сделаны из какого-то однообразно серого материала.
За стойкой дежурного напротив лифта сидел офицер-алааг, занятый разговором с кем-то через терминал системы связи, вмонтированный в стойку перед ним. Шейн сразу остановился, сделав один шаг из лифта, и стоял не двигаясь. Наконец разговор был окончен, и алааг выключил связь, взглянув на Шейна.
– Я – Шейн Эверт, курьер-переводчик Первого Капитана, безупречный господин, – промолвил Шейн, видя перед собой бледное, ширококостное и бесстрастное, напоминающее человеческое, лицо под гривой совершенно белых волос. Именно этот пришелец видел его раньше не менее двухсот раз, но, как большинство алаагов, почти не отличал одного человека от другого, даже если они были противоположного пола.
Алааг продолжал пристально смотреть на Шейна в ожидании.
– Я вернулся из курьерской поездки, – продолжал Шейн, – и безупречный господин на высотной парковке сказал, что мне приказано немедленно представить рапорт Первому Капитану.
Дежурный офицер опустил взгляд и снова заговорил через терминал, разумеется, проверяя сказанное Шейном. Обычно перемещения отдельно взятого человека мало заботили алаагов, однако вход в апартаменты Первого Капитана, находящийся в коридоре справа от Шейна, строго охранялся. Шейн мельком взглянул в противоположном направлении, влево, туда, где была его комната и комнаты других слуг Лит Ахна, а также апартаменты его супруги Адты Ор Эйн.
Шейну пришлось непрерывно нести службу в присутствии алаагов в течение трех дней кряду. Кульминацией было то губительное и, возможно, уже ставшее явным помешательство, накатившееся на него в Милане. Желание возвратиться в свое жилище, остаться одному было сродни отчаянной жажде запереться в таком месте, где он будет вдали от ежедневного террора и приказов, где сможет наконец отвыкнуть от постоянных страхов и на покое зализать свои раны.
– Можешь докладывать по инструкции.
Голос дежурного алаага за стойкой прервал его мысли.
– Повинуюсь, безупречный господин, – ответил он. Он повернул направо и пошел по длинному коридору, слыша цоканье своих каблуков по твердым плиткам, отдающееся эхом от стен. Вдоль этих стен на расстояниях не более полудюжины шагов алаага висели «длинные руки» – аналоги людских винтовок, – заряженные и готовые к употреблению. Но несмотря на свою реальную смертоносность, они висели там в основном для видимости, являясь частью модели милитаристской культуры алаагов и оправдывая название «Дом Оружия» для жилища Лит Ахна.
Это и вправду был дом оружия; но его военная мощь заключалась не только в устрашающе губительных, по человеческим меркам, устройствах на стенах. За серебряным защитным экраном находились внушительные портативные приспособления, способные превратить целые области Земли в обуглившиеся руины – во всех направлениях, до линии горизонта и за горизонтом. На мгновение Шейн вспомнил то, о чем не думал несколько лет, – военные соединения землян, которые в первые дни алаагской высадки на Землю были достаточно глупы, чтобы пытаться сопротивляться вторжению пришельцев. Они были уничтожены почти без усилий со стороны захватчиков, подобно муравейнику, раздавленному ногой гиганта.
Даже один-единственный алааг в полном боевом вооружении был неуязвим для всех разрушительных средств, известных человеческой науке и технологии, включая ядерное оружие. Армия людей не могла в конечном итоге устоять против самого примитивного оружия в руках алаага-одиночки. Притом что алаагское вооружение работало только в руках самих пришельцев. И дело не в том, что люди не знали, как привести его в действие. В оружие было встроено некое устройство распознавания, которое в чужих руках превращало его не более чем в бесполезный кусок тяжелого материала – в лучшем случае, увесистую дубинку.
Проходя по широкому, с высоким потолком, пустынному коридору, в котором не видно было фигур ни людей, ни чужаков, Шейн снова почувствовал, как приближается ощущение собственного уменьшения, всегда настигавшее его в этом месте. Это было сродни чувству, описанному героем Свифта, Лемюэлем Гулливером, в «Путешествиях Гулливера» и испытанному им, когда он оказался в стране великанов. Подобно Гулливеру, Шейну каждый раз, когда он попадал в это место, казалось, что именно алааги с их артефактами нормальны по величине, а он, как все человеческие существа, уменьшен до размеров пигмея. Уменьшен не только в физическом отношении, но во всех других: в отношении ума и души, смелости и мудрости – всех характеристик, делающих некую расу в глазах другой чем-то большим, нежели простой «скот».
Он резко остановился у двери нетипично человеческого размера с одной стороны этого гигантского коридора и прошел через нее в одно из нескольких помещений, предназначенных для отправления людьми естественных потребностей. Ему не сказали, как долго он будет находиться в обществе Лит Ахна и, следовательно, не сможет освободиться для физических или личных нужд. Ни один алааг и не мечтал бы о таком, находясь на служебном посту, и, следовательно, ни один человек-слуга был не вправе делать это.
Он стоял перед писсуаром, опорожняя мочевой пузырь с мимолетным чувством украденной свободы, что было лишь отголоском того, что жаждал получить в собственном жилище. Но и здесь на мгновение он был теоретически свободен от надзора и правил алаагов и на краткий миг перестал чувствовать себя Гулливером.
Но миг прошел. Минуту спустя Шейн снова стал размером с игрушку, оказавшись в коридоре и подходя все ближе ко входу в личный кабинет Лит Ахна.
Наконец он остановился перед огромными двойными дверями из материала под цвет бронзы. Кончиком указательного пальца правой руки он легко коснулся гладкой поверхности ближайшей к нему панели.
Последовала пауза. Он не слышал, но знал, что внутри офиса его прикосновение зафиксировано датчиком как человеческое и механический голос объявляет, что «зверь хочет войти».
– Кто? – послышался с потолка голос алаага. Странно, это был голос не секретаря или помощника – а самого Лит Ахна.
– Один из вашего скота, наинепогрешимейший господин, – ответил Шейн. – Шейн-зверь, с докладом, как приказано, после курьерской командировки к непогрешимому господину, командующему в Милане, Италия.
Распахнулась правая створка двери, и Шейн вошел в офис. Под белым потолком, столь же высоким, что и потолок коридора, и подошедшим бы для небольшой бальной залы (по человеческим меркам), в воздухе парил серый письменный стол; стоящие на непокрытом полу из тех же черно-белых плиток стулья и диваны были прямоугольной формы, без спинок. И конечно, были все рассчитаны на рост девятифутовых пришельцев. Ни на одном из них не было обивки, но материал казался упругим.
Лит Ахн и вправду был один; он сидел, громоздясь за письменным столом, на котором был установлен такой же терминал, что и на столе дежурного офицера в коридоре. Кроме того, на столе были разбросаны какие-то вещицы, достаточно маленькие, чтобы Шейн мог зажать каждую из них в своей человеческой руке, но не узнаваемые по форме и назначению. В подобной ситуации на столе человека это могли быть миниатюрные статуэтки. Но алааги не имели искусства и не проявляли к нему интереса. Что это за фигурки и каково их назначение – было неразрешимой загадкой для Шейна. На стене справа от входной двери висел большой экран размером примерно три на два метра; сейчас он был выключен. Слева была рассчитанная на алаага одностворчатая дверь, ведущая в личные апартаменты Лит Ахна.
Лит Ахн поднял голову, чтобы взглянуть на Шейна, когда тот, переступив порог, сделал один шаг и остановился.
– Подойди сюда, – сказал командующий пришельцев, разрешая и приказывая одновременно, ибо два этих слова по-алаагски звучали как одно, и Шейн подошел к дальнему краю стола.
Первый Капитан всей Земли воззрился на него. Подобно тому как алааги с трудом отличали одного человека от другого, так и большинство людей не в состоянии были отличить одного алаага от другого, не говоря уже о том, что видели своих хозяев в основном в доспехах и потому без лица. Шейн тоже посмотрел на Лит Ахна. Он тесно соприкасался с командующим чужаков уже почти три года, с тех пор, как Лит Ахн образовал Корпус людей-переводчиков. Шейн не только узнавал Первого Капитана – он стал экспертом по изучению малейших оттенков сиюминутного настроения своего господина. Как и все человеческие существа теперь, он был зависим; в данном случае зависим от Первого Капитана не только в еде и жилище, но и в самой жизни. Он каждодневно изучал своего господина – как ягненок мог бы изучать льва, рядом с которым ему приходится спать ночью; и вот сейчас ему показалось, он заметил усталость, глубоко запрятанное беспокойство и еще нечто непонятное в облике возвышающегося перед ним существа.
– Лаа Эхон, шестого ранга, командующий миланского гарнизона, получил ваше послание, наинепогрешимейший господин, и передает свои изъявления вежливости Первому Капитану, – сказал Шейн. – Но никакой депеши со мной не переслал.
– Неужели, маленький зверушка-Шейн? – переспросил Лит Ахн. Шейн услышал свое невнятно произнесенное имя в том ласково-уменьшительном варианте, какой позволял язык чужаков; но слова, очевидно, предназначались для ушей самого Лит Ахна, а не для человеческих.
Сердце Шейна радостно забилось. Лит Ахн явно находился в теплом и доверительном настроении, насколько это было возможно для алаага – и более того, никогда Шейн не видел, чтобы другой пришелец позволял себе такое. Тем не менее в этом чужаке чувствовались тревога и озабоченность какой-то проблемой, что Шейн отметил про себя сразу, как вошел в комнату; и он продолжал исподтишка всматриваться в ширококостное лицо напротив. Больше, чем когда бы то ни было, ощущался в хозяине его возраст, хотя лицо было почти без морщин и непохоже было, что годы сделали волосы Главнокомандующего Земли более белыми, чем у любого взрослого алаага. При рождении волосы у алаагов были желтоватыми, становясь снежно-белыми ко времени полового созревания, наступающем у пришельцев в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти земных лет.
Ничего не было необычного в выражении сероватых глаз на бледном лице алаага, кожа которого никогда не покрывалась загаром. Крупный, выступающий костяк в сочетании с бледностью создавал ощущение, что лицо вырезано из мягкого серо-белого камня. И все же почему-то сейчас у Шейна создалось впечатление, что Первый Капитан не только утомлен, но глубоко подавлен.
Пока Шейн смотрел, массивная фигура медленно поднялась на ноги, обошла стол вокруг и уселась на один из вытянутых параллелепипедов, выполняющих функцию кушеток. Изменение положения было сигналом к тому, что встреча отныне становится неформальной. Лит Ахн был в белом комбинезоне и черных высоких ботинках, как любой пришелец при исполнении обязанностей.
Шейн повернулся лицом к хозяину и через мгновение увидел глаза, глядящие скорее сквозь него, чем сфокусированные на нем.
– Подойди сюда, Шейн-зверь, – позвал Лит Ахн. Шейн двинулся вперед и остановился на расстоянии одного шага от сидевшего чужака. Лит Ахн долго рассматривал его. Их головы были на одном уровне. Потом, вытянув руку, он осторожно поднес огромную ладонь к голове Шейна.
Шейн как раз вовремя приказал себе не напрягаться. Физических контактов почти не существовало среди самих пришельцев, и они были исключены между алаагами и людьми; но за последние два года Шейн узнал, что Лит Ахн позволяет себе вольности, обычно недопустимые для младших по званию. Большая ладонь, способная легко сокрушить кости черепа Шейна, на мгновение легко коснулась его головы и потом отодвинулась.
– Зверушка-Шейн, – сказал Лит Ахн, и, если только это не была игра воображения, Шейну показалось, что он различил в голосе алаага ту же усталость, что и в его лице, – ты доволен?
В языке алаагов не существовало слова «счастливый». «Довольный» или «крайне заинтересованный» были ближайшими его эквивалентами. Шейн вдруг испугался, что в вопросе заключена неведомая ловушка, и после секундного раздумья собирался сказать Лит Ахну, что он доволен. Но алааги могли принять только правду, а Первый Капитан всегда предоставлял своим переводчикам-людям свободу выражать свое мнение, чего не разрешал ни один другой алааг.
– Нет, непогрешимый господин, – ответил Шейн, – Я был бы доволен, только если этот мир стал бы таким, каким был до прихода к нам безупречной расы.
Лит Ахн не стал вздыхать. Но Шейн, привыкнув к Первому Капитану и изучив его так, как только дети, животные и рабы всегда изучают тех, кто держит в своих руках их жизнь и свободу, чувствовал, что тот вздохнул бы, будь он физиологически и психологически способен на это.
– Да, – сказал Первый Капитан, снова с отсутствующим видом глядя сквозь него, – ваша раса – несчастный скот, это верно.
К Шейну возвратился страх, пронизавший его до костей. Он говорил себе, что Лит Ахн, без сомнения, не мог бы так скоро узнать о его незаконных действиях в Милане, однако только что произнесенные командующим слова слишком отвечали его чувству вины, чтобы не заставить внутренне сжаться.
На мгновение он задумался о том, можно ли заставить Лит Ахна объяснить причину, вызвавшую такое замечание. Обычно человек не заговаривал, если ему не приказывали. Но Первый Капитан всегда давал Шейну и другим переводчикам необычную свободу в этом отношении. Однако Шейн остановился на этой мысли по двум причинам. Первая – его нерешительность по поводу возможной формулировки такого вопроса без нанесения оскорбления, и вторая – опасение, что если Лит Ахн действительно подозревает его в каком-то нарушении надлежащего поведения, то любой подобный вопрос только подтвердит подозрение.
Поэтому он стоял молча и просто ждал с беспомощностью полностью зависимого человека. Либо Лит Ахн продолжит разговор, либо прогонит его – ни того ни другого Шейн был не в состоянии избежать.
– Ты считаешь, твои друзья-звери стали другими в наше время, Шейн-зверь? – спросил Лит Ахн.
•••
Глава пятая
•••
Сердце Шейна подпрыгнуло в груди. Помимо воли вспомнилась ему большая, сумрачная комната многоквартирного дома в Милане, куда его привели похитители.
– Нет, наинепогрешимейший господин, – ответил он, ощутив собственную ложь как огромную тяжесть в груди.
Последовала еще одна пауза, которую можно было принять за вздох Лит Ахна.
– Нет, – промолвил командующий пришельцев, – быть может… быть может, если и есть такие, вряд ли они доверились бы тебе или тебе подобным. Твои собратья-звери не любят тех, кто работает на нас, – так ведь, маленький зверушка-Шейн?
– Да, – правдиво ответил Шейн с горечью. Именно это обстоятельство заставляло его надевать плащ и брать с собой посох пилигрима для путешествий по земному шару с поручениями Лит Ахна – и это хорошо знал сам Лит Ахн. Первый Капитан был сегодня в странном расположении духа, озабоченный какой-то проблемой, все еще непонятной Шейну, но явно не относящейся к нему самому. Шейну вдруг пришло в голову, что сейчас может представиться возможность замести следы в менее важном деле из двух, когда он солгал Лаа Эхону в ответ на вопрос этого пришельца о том, какую цену мог бы запросить за него Лит Ахн.
– Если позволит наинепогрешимейший господин, – промолвил Шейн, – стоящему перед вами зверю был задан вопрос господином по имени Лаа Эхон. Вопрос был такой: какую цену мог бы запросить за меня мой хозяин?
– И что же? – откликнулся Лит Ахн, мысли которого явно были по-прежнему заняты своими проблемами, на что сразу обратил внимание Шейн. Ответ Первого Капитана фактически и оказался не ответом, а лишь подтверждением того, что он услыхал сказанное Шейном. Для Шейна это был проблеск надежды.
– Я ответил, – сказал Шейн, – что, насколько мне известно, наинепогрешимейший господин оценивает всех своих переводчиков-зверей в половину земельных владений… – Шейн пытался совладать со своим голосом, но на какую-то долю секунды у него перехватило дыхание… – плюс благосклонность моего господина.
– Так, – проронил Лит Ахн с тем же выражением. Он вроде бы и слышал, но не услыхал. Шейн почувствовал, что слабеет от наступившего облегчения. Он загадал, что Первый Капитан не вспомнит об этом, – и выиграл пари с самим собой.
Одинокий музыкальный звук, исходящий от двери, которая вела в личные апартаменты Первого Капитана, прервал мысли как Шейна, так и Лит Ахна.
Дверь распахнулась, чтобы впустить еще одного алаага. Это была женщина, и Шейн узнал ее с чувством, близким к панике. Это была Адта Ор Эйн, супруга Лит Ахна; паника Шейна проистекала из того, что впервые за долгое время он попал в ситуацию, затрагивающую те нравы алаагов, с которыми он не был знаком.
Раньше, в редких случаях, ему приходилось иметь дело с супругой Первого Капитана, когда та посылала его с частными поручениями. Его встречи с ней были чисто формальными и проходили целиком и полностью в рамках известного кода поведения при общении человекозверя с алаагом. С другой стороны, его частные встречи с Лит Ахном, как и эта, были в основном неформальными. Невозможно было предсказать, как супруга Первого Капитана отреагирует на привычную неформальность, разрешенную Лит Ахном. С другой стороны, может встать вопрос о его неподчинении авторитету Лит Ахна, перейди он вдруг на официальный тон после того, как Лит Ахн, усевшись на диван, фактически повелел ему отказаться от официальности. Совершенно непонятно было, отвечать в официальном тоне или нет, обратись к нему один из них. Любой тон может оскорбить Лит Ахна или Адту Ор Эйн.
Шейн, замерев, стоял в молчании, моля Бога, чтобы оба чужака проигнорировали его. Он изучал Адту Ор Эйн, как недавно Лит Ахна – и по той же причине. В ней всегда чувствовалась какая-то горечь, но она, похоже, держала себя под контролем. А в этот момент контроль, очевидно, ослаб.
Ему продолжало везти еще какое-то время. Лит Ахн поднялся с дивана и пошел навстречу Адте Ор Эйн. Они остановились напротив друг друга, на расстоянии вытянутой руки, глядя друг другу в лицо.
Адта Ор Эйн была чуть выше, но, помимо этого, не научись Шейн распознавать пол алаагов по небольшим различиям в строении тел, было бы затруднительно различить этих двоих. Их одеяния были одинаковыми. Лишь некоторая индивидуальность черт, та индивидуальность, которую Шейн научил себя выискивать за последние годы, и индивидуальная особенность голосов позволяли отличать одного от другого. Взрослые алаагские женские особи, как и земные женщины, говорили более высокими голосами, чем мужские, хотя различие было едва заметным, особенно для немолодой алаагской женщины вроде Адты Ор Эйн, чей голос с годами загрубел.
И вот эти двое стояли друг напротив друга. Между ними было напряжение, которое Шейн явно ощущал, и с этим чувством пришла следующая волна облегчения. Если они будут и дальше полностью заняты друг другом, он в сущности станет невидимым – не более значимым, чем мебель в комнате, и шанс, что любой из них потребует от него ответа, почти сведется к нулю. В первый раз Шейн дерзнул взглянуть на них скорее как наблюдатель, а не как потенциальная жертва их встречи.
Они не прикасались друг к другу. Тем не менее опыт Шейна в общении с алаагами заставил его увидеть в их конфронтации некую близость – слова «любовь» не существовало в языке алаагов, – а это подразумевало, что, будь они людьми, могли бы коснуться друг друга. В то же время Шейн чувствовал в Адте Ор Эйн печаль и гнев, а в Лит Ахне – нечто вроде беспомощной жалости. Они игнорировали его.
– Может быть, – произнес Лит Ахн, – тебе надо отдохнуть?
– Нет, – сказала Адта Ор Эйн. – В такое время и отдых не в радость.
– Ты себя заставляешь понапрасну страдать.
Она отвернулась и обошла Первого Капитана. Он тоже повернулся и посмотрел ей вслед. Она подошла к стене с большим экраном, и, хотя Шейн не заметил, чтобы она включила его, экран засветился, и на нем возникло изображение, заполнившее собой всю комнату.
Трехмерный экран показывал то, что Шейн вряд ли мог вообразить: взрослого алаага-мужчину, без доспехов, но имеющего при себе всевозможное оружие и заключенного в глыбу какого-то коричневатого полупрозрачного вещества, как насекомое в кусочек янтаря.
Только после того, как первый шок от увиденного прошел и Шейн принялся детально рассматривать изображение, заметил он две необычные вещи. Первое – легкий желтоватый оттенок на концах белых волос закованного в глыбу алаага, и второе – то, что алааг был жив, но совершенно беспомощен.
Шейн видел, как движутся зрачки серых глаз, когда он наблюдал за его лицом. Они смотрели на нечто, находящееся, казалось, за пределами изображенной на экране картины. Другого движения не было заметно – и, видимо, его не могло быть, поскольку лицо, как и остальные части тела, было заключено в окружающее вещество и обездвижено.
– Нет, – произнес Лит Ахн позади него.
Слух Шейна, обостренный за два с половиной года службы, уловил редкую вещь – отголосок чувства в голосе алаага; и хотя он был слаб, Шейн ясно услышал нотку боли. Прошедшие годы, когда он привык настраиваться в лад душевному состоянию Первого Капитана, в конечном итоге создали между ними едва ли не сочувственные отношения; и он совершенно четко ощущал в этот момент эмоции Лит Ахна.
– Я должна посмотреть на него, – сказала стоящая перед экраном Адта Ор Эйн.
Лит Ахн сделал три шага вперед, подходя к ней сзади. Он протянул свои большие руки к ее плечам, а потом беспомощно уронил их.
– Это всего лишь одна из концепций, – вымолвил он. – Модель в натуральную величину. Нет оснований считать ее реальной. Почти наверняка ничего подобного не произошло. Он и его команда, без сомнения, мертвы, полностью уничтожены.
– Но, быть может, он сейчас, там, – сказала Адта Ор Эйн, не поворачивая головы от экрана. – Может, они сделали с ним это и оставят его в таком виде на тысячу жизней. У меня больше не будет детей. У меня есть только он, и, возможно, он страдает.
Лит Ахн стоял, не говоря ни слова. Она повернулась к нему.
– Это ты отпустил его, – вымолвила она.
– Ты ведь знаешь, как знаю и я, – отвечал он. – Некоторые из нас должны наблюдать за Внутренней Расой, похитившей наши жилища, в случае, если они опять начнут выступление, – а дело идет к тому. Он был моим сыном – моим, как и твоим – и захотел стать одним из тех, кто стоит на страже.
– Ты мог бы запретить ему. Я просила тебя велеть ему остаться. Ты не сделал этого.
– Как бы я мог?
– Уговорить.
Никогда прежде Шейну не доводилось быть свидетелем эмоций подобного уровня между двумя обычно бесстрастными алаагами, и ему казалось, его подхватил ураган. Уйти он не мог, но остаться и слушать было выше его сил. Помимо воли сочувствие, так болезненно проявляющееся в нем к эмоциям Лит Ахна, захлестнуло его вместе с чужой болью; болью, которую он не мог понять, и поэтому не в силах был помочь.
– За тысячу жизней, – вымолвила она, – за тысячу и больше жизней они не подавали признаков того, что снова выступают. Им нужны были только наши планеты, наши жилища, и, получив их, они успокоились. Мы все знаем об этом. Зачем же посылать наших детей в те места, которые теперь принадлежат не нам, чтобы они могли схватить их и сделать себе игрушки из нашей плоти и крови – сделать игрушку и вещь из нашего сына?
– Не было выбора, – сказал Лит Ахн. – Разве мог я оберегать сына больше остальных – при том, что он просил его отпустить?
– Он был ребенком. Он не знал.
– Это был его долг. Это был мой долг – и наш долг – отпустить его. Чтобы алааги выжили. Ты знаешь свой долг. Скажу тебе опять – ты не можешь знать, что он не находится сейчас в вечном покое. Ты выдумываешь себе кошмар из самой неправдоподобной вещи, которая только может произойти.
– Докажи мне это, – сказала Адта Ор Эйн. – Пошли экспедицию на поиски.
– Ты ведь знаешь, что не могу. Пока нет. Мы удерживаем эту планету только три земных года. Она еще окончательно не покорена. Пока не набрать команду и средства для экспедиции.
– Ты мне обещал.
– Я обещал послать экспедицию, как только удастся набрать команду и материалы.
– Уже три года Прошло, а ты по-прежнему говоришь, что ничего нет.
– Нет – для фантазии, нет – для ночного кошмара, поселившегося в твоем воображении. Как только смогу по долгу службы и чести отрядить людей для такого предприятия, экспедиция состоится. Обещаю тебе. Мы узнаем правду о том, что случилось с нашим сыном. Но не сейчас.
Она отвернулась от него.
– Три года, – проронила она.
– Эти звери не похожи на скот с других завоеванных нами миров. Я сделал на этой планете все, что мог, отдал ей много сил. Никто не мог бы сделать больше. Ты несправедлива, Адта Ор Эйн.
Она молча повернулась, пересекла комнату и вышла за дверь. Дверь закрылась за ней.
Лит Ахн постоял еще с минуту, потом взглянул на экран, который снова стал серым и пустым. Он повернулся и пошел за свой стол, включая терминал и, очевидно, возвращаясь к работе, которую выполнял, когда вошел Шейн.
Шейн продолжал неподвижно стоять. Он стоял, и минуты шли. Ничего не было необычного в том, что человек должен стоять неопределенное время, дожидаясь внимания со стороны алаага; Шейн к этому привык. Но на этот раз он был озадачен и взволнован. Он жаждал, чтобы Первый Капитан вспомнил о нем и что-то предпринял.
Казалось, прошла целая вечность до того момента, когда Лит Ахн наконец поднял голову от стола и заметил присутствие Шейна.
– Можешь идти, – сказал он. Не успели эти слова слететь с губ, как взгляд его вернулся к настольному экрану.
Шейн повернулся и вышел.
Он пошел обратно по длинному коридору, мимо офи-цера-алаага, все так же сидящего за стойкой дежурного, и скоро подошел к двери своей ячейки. Открыв наконец дверь, он увидел человеческую фигуру в единственном кресле у узкой кровати. Это была одна из переводчиц, молодая женщина с темными волосами, Сильви Онджин.
– Мне сказали, ты вернулся, – были первые ее слова. Он заставил себя улыбнуться. Не имеет значения, как она узнала об этом. Среди всех людей в Доме Оружия действовала система сообщений с помощью сигналов, причем независимо от того, были ли передающий и принимающий информацию в хороших отношениях. Как можно больше знать о деятельности как алаагов, так и людей – чтобы использовать это на благо всех людей в Доме.
Возможно, весть о его возвращении была передана через цепочку внутренней охраны, либо прямо в Корпус переводчиков, или через одну из других групп специалистов-людей, которыми персонально владел и пользовался Первый Капитан.
А имело значение то, что сейчас совсем не тот момент, когда он хотел бы видеть ее – или любого другого. Потребность в уединении была настолько велика, что он чувствовал, что готов взорваться, не останься он в одиночестве. Но не мог он так вот легко попросить женщину уйти.
Поскольку люди в пользовании Лит Ахна были отобранными животными хорошего качества, то им разрешалось общаться и даже спариваться и по желанию иметь потомство. Но только Внутренняя охрана приветствовала идею сделаться родителями в этих условиях. Ни один из переводчиков не имел желания увековечивать свой род в качестве рабов пришельцев. Но все же сильное физическое и эмоциональное влечение притягивало людей друг к другу.
Сильви Онджин и Шейн были как раз такой парой. Они не испытывали друг к другу настоящей страсти или любви в обычном смысле слова. Они лишь считали друг друга более совместимыми по сравнению с другими представителями противоположного пола из Дома Оружия. В том мире, который существовал до прихода алаагов, думал теперь Шейн, доведись им встретиться, они бы расстались почти сразу без большого желания увидеться вновь. Но в таком месте, как нынешнее, они инстинктивно льнули друг к другу.
Однако мысль о присутствии Сильви сейчас, когда в голове все бурлило и эмоции захлестывали, была выше его сил. В лучшем случае все это напоминало спектакль, в котором они вместе участвовали, некое притворство, приподнимавшее для обоих серое, хрупкое и неустойчивое существование над миром чужаков, бестрепетной рукой направлявших ход их жизней и каждодневные деяния. Притом теперь, после встречи Шейна с другой молодой женщиной по имени Мария, что-то в Сильви почти отталкивало его – так прирученное животное проигрывает в сравнении с диким, но свободным.
Узкое лицо Сильви доверительно улыбнулось ему в ответ. Ее улыбка была лучшей ее чертой, а в доалаагские времена она могла бы подчеркнуть другие свои сильные стороны косметикой и сделаться привлекательной, если не соблазнительной. Однако пришельцы отождествляли губную помаду и другие косметические средства с неопрятностью, которую они непреклонно искореняли во всех подвластных им мирах. Для любого алаага женщина с косметикой была женщиной с запачканным лицом. Обычные люди в частной жизни могли дать себе волю в подобных вещах, но не те служащие, которых алааги видели ежедневно.
Итак, не тронутое косметикой лицо Сильви выглядело совершенно бледным в обрамлении коротко подстриженных темных волос. Это было лицо с мелкими чертами. Росту в ней было метр пятьдесят четыре сантиметра (чуть больше пяти футов, автоматически прикинул Шейн в уме), узкая кость, даже для такого роста. Фигура ее не была ничем примечательна, но совсем недурна для женщины двадцати с небольшим лет. Как и Шейн, она заканчивала университет, когда на Землю высадились алааги.
Она сидела со скрещенными ногами, и юбка черного выходного платья из тафты слегка задралась, обнажив колени. На коленях у нее лежал тяжелый на вид цилиндрический предмет длиной около десяти дюймов, завернутый в белую канцелярскую бумагу и обвязанный вокруг горлышка узкой полоской той же бумаги, которая была выкрашена в красный цвет, вероятно, каким-то домашним средством, ибо вещь вроде красной ленты не была тем предметом, который алааги разрешили бы к производству.
– Счастливого возвращения! – Она протянула ему сверток.
Он автоматически сделал шаг вперед и взял сверток, заставляя себя улыбнуться в ответ. Через бумагу он чувствовал, что это полная бутылка чего-то. Он почти не пил, как она знала, – слишком велика была опасность совершения ошибки на глазах хозяев в случае неожиданного вызова на работу, – но это был едва не единственный подарок, который можно вручать друг другу. Он взял его, понимая всю очевидную фальшь своей улыбки. Между ними по-прежнему стоял образ Марии, но потом вдруг он пропал, и Шейн увидел Сильви, как будто неожиданно смывшую с себя все наносное, представшую перед ним в обнаженности всех своих надежд, а также страхов, которые она стремилась победить.
Сердце в нем забилось сильнее. Ощущение было физическим, сродни осязаемому движению в груди. Впервые он ясно увидел ее и понял, что никогда не предаст ее, не откажется помочь в этот или другой схожий момент. Несмотря на то что между ними не было и тени настоящей любви, он чувствовал, что его улыбка при взгляде на нее становится более искренней и нежной; и ощущал – не истинную любовь, которой жаждала она, и даже не притворство, с которым примирилась бы, а привязанность одного человека к другому в этом чуждом месте.
Не понимая причин, но инстинктивно принимая нахлынувшие на него эмоции, она резко поднялась и бросилась в его объятия; на него сильной волной нахлынула нежность, ни разу не испытанная за долгие месяцы в Доме Оружия и заставившая его крепко прижать ее к себе.
Позже, в темноте, лежа на спине рядом с безмятежно спящей хрупкой Сильви, он вдруг ощутил неожиданный прилив одиночества и пустоты, грозивший затопить его.
Его отец и мать умерли, когда он был таким маленьким, что едва помнил их. Потом его воспитывали обеспеченные тетя и дядя; они давали ему все необходимое в материальном и социальном плане, но не пытались скрыть того, что считали его воспитание скорее своим долгом, нежели питали любовь к нему. Будь у них выбор, они предпочли бы не обременять себя детьми.
Он с облегчением покинул их, как только смог поступить в колледж; но ему никак не удавалось отделаться от чувства, что для него нет настоящего места среди людей. В глубине души он завидовал способности Сильви находить удовлетворение и облегчение в их кратких встречах. Если не считать минутного забвения мира, в котором он был пленником, и редкого всплеска эмоций, как в тот момент, когда он увидал всю обнаженность ее надежд и страхов, им опять завладело чувство собственной никчемности.
Он пытался побороть в себе этот упадок духа и, когда это ему удалось, наконец заснул.
Шейн был вырван из глубокого сна громким треском стоящего на тумбочке телефона. Он протянул руку, отчего загорелась лампочка над пультом, на котором был размещен квадратный монитор телефона. Едва он прикоснулся к его экрану, как на нем появилось лицо дежурного офицера-алаага.
– Тебе приказано посетить Первого Капитана, зверь, – произнес низкий отдаленный голос офицера. – Представь ему отчет в конференц-зале Совета.
– Слушаю и повинуюсь, безупречный господин, – услыхал Шейн собственный голос, все еще охрипший от сна.
Экран погас, демонстрируя теперь лишь плоскую серебристо-серую поверхность. Шейн встал и оделся, начиная испытывать тошноту. Каков бы ни был повод для неслыханного случая вызова зверя в конференц-зал Совета, состоящего из региональных командующих-алаагов, это не сулило зверю ничего хорошего. Сильви уже ушла, и хронометр у постели показывал, что едва наступил рассвет.
Двадцать минут спустя, выбритый, умытый и одетый, он коснулся бронзовой поверхности двери конференц-зала Совета.
– Войди, – послышался голос Лит Ахна.
Дверь автоматически открылась, и он вошел в зал, где вокруг плавающей в воздухе мерцающей поверхности, служащей столом, сидели двенадцать алаагов – пять мужчин и семь женщин. Лит Ахн сидел у дальнего конца. Справа от него – Лаа Эхон, командующий, с которым Шейн совсем недавно расстался в Милане. У Шейна пересохло в горле при мысли о совершенных им тайных преступлениях против этого офицера и его команды. Он говорил себе, что ни одну важную ассамблею не стали бы созывать только для рассмотрения криминальных деяний простого животного; однако в горле по-прежнему стоял ком. Он посмотрел в сторону Первого Капитана, ожидая приказаний. По привычке он остановился в двух шагах от открытой двери, и двенадцать чужаков с внушительными лицами изучали его, как львы могли бы изучать какое-нибудь мелкое животное, забредшее в середину их прайда.
•••
Глава шестая
•••
– Так об этом вы говорили? – спросила женщина-алааг, сидящая слева от Лит Ахна и вторая по счету от Шейна.
Глубокий тембр ее голоса выдавал зрелый возраст. Шейну пришло в голову, что она и фактически все присутствующие здесь алааги должны быть капитанами не ниже девятого ранга, которые вряд ли удовлетворятся наспех выдуманными объяснениями. Он спрашивал себя, каким регионом командует говорившая. Он не был с ней знаком.
– Я называю его Шейн-зверь, – сказал Лит Ахн. – Это тот самый, которого я послал только позавчера к Лаа Эхону с депешами.
Он повернулся и посмотрел на командующего Миланского региона.
– Все еще не понимаю, каким образом, по вашему мнению, его присутствие здесь может помочь дискуссии, – продолжал он, обращаясь к Лаа Эхону.
Итак, своим нахождением здесь Шейн обязан Лаа Эхону. Ощущение тошноты усилилось. Мозг лихорадочно работал.
– Прикажите ему говорить, – обратился Лаа Эхон к Лит Ахну.
– Назови себя и свою работу, – сказал Лит Ахн Шейну.
– Слушаюсь, непогрешимый господин, – четко произнес Шейн. – Я – переводчик и курьер вашего штаба уже почти в течение трех земных лет.
Сидящие вокруг стола с минуту молчали.
– Примечательно, – вымолвила женщина слева от Лит Ахна, та, что говорила раньше.
– Совершенно верно, – вставил Лаа Эхон. – Заметьте, насколько хорошо он говорит на истинном языке, – вы все, привыкшие к ограниченной артикуляции вашего скота, если только их вообще удается заставить общаться на разговорном языке.
– Он – один из специального ограниченного корпуса существ, каждый из которых был отобран за особые способности в этой области, – сказал Лит Ахн. – Я все еще хочу услышать, почему вы считаете, Лаа Эхон, что его присутствие здесь поможет нашей дискуссии.
– Специального… – эхом откликнулся Лаа Эхон. Единственный звук слова на алаагском языке прозвучал совершенно невыразительно.
– Да, так я и сказал, – ответил Лит Ахн.
Лаа Эхон повернул голову к Первому Капитану, почтительно наклонил ее и затем обвел взглядом сидящих за столом.
– Теперь вернемся к предмету обсуждения, – сказал Лаа Эхон, – Я просил собрать это совещание, потому что прошло более трех лет по местному времени с тех пор, как наша экспедиция высадилась на этой планете. Прошло довольно много времени, и определенные признаки привыкания к нашему присутствию здесь, которые должны были бы к этому моменту проявиться в поведении местной доминирующей расы, по сути не видны…
– Частотность возникновения yowaragh среди скота, – прервала его выступавшая раньше женщина, – не слишком превышает норму за этот период. Доказано, что не бывает двух одинаковых ситуаций на любой из двух завоеванных нами планет…
– Совершенно очевидно то, что… – прервал ее Лаа Эхон в свой черед, – не само это помешательство вызывает больше всего беспокойства, а общая неспособность скота обеспечивать ожидаемые уровни производства. Прошлые экспедиции на другие планеты часто сталкивались с таким резким падением производства на начальном этапе, но всегда оказывалось в конце концов, что это было вызвано депрессией животных, не желавших, чтобы ими управляли – несмотря на то что такое управление приносило им более безопасную и опрятную жизнь, как, например, на этой планете. Однако как раз на этой планете мы столкнулись с чем-то, больше напоминающим молчаливое неповиновение, чем депрессию. Повторяю, именно это меня беспокоит, а не случаи yowaragh.
Гнездившаяся где-то в глубине Шейна дрожь готова была выдать себя в виде заметных содроганий. Огромным усилием он сдержался, напоминая себе, что чужаки не смотрят на него. И опять он стал невидимым на миг – в той же степени, что и мебель, и стены комнаты.
– Это, – голос Лаа Эхона снова привлек внимание Шейна к тому, что миланский командующий говорил сидящим за столом, – всего лишь статистика. Могу я напомнить собравшимся здесь безупречным офицерам, что предварительное обследование этой планеты, занявшее несколько десятилетий земного времени, не выявило такой тенденции или потенциального снижения производства. Напротив, проект давал все основания считать, что местная доминирующая раса хорошо приручается и может быть весьма полезна; в особенности, если принять во внимание альтернативу отказа от достигнутого ими к тому моменту уровня цивилизации, от которого они стали во многих отношениях зависимыми. Заметьте, им был дан свободный выбор, и они предпочли благоприятную альтернативу.
– Никогда не был уверен в том, Лаа Эхон, – вставил Лит Ахн со своего места председателя, – что это прилагательное в точности подходит к слову «альтернатива». Что-то не припоминаю ни одного случая, чтобы раса завоеванного скота считала, что выбранная ею альтернатива заслуживает определения «благоприятная».
– Ясно было, что они все поняли во время захвата, Первый Капитан, – сказал Лаа Эхон, – несмотря на то что ваш Корпус переводчиков не был еще организован. Тогда не вызывало сомнения, что они поняли одну вещь: либо признать истинную расу за своих хозяев, либо все их города превратятся в груду камней и они сами окажутся на уровне дикарей каменного века. Разве такая альтернатива не благоприятна, если они уяснили себе, что в нашей власти было уничтожить всех и каждого, но мы предпочли этого не делать?
– Так, так, – сказал Лит Ахн, – возможно, вы правы. Как бы то ни было, давайте опустим второстепенные вопросы. Прошу перейти к вопросу, который вы собирались осветить.
– Разумеется, Первый Капитан, – согласился Лаа Эхон. Пожелание было высказано в довольно мягкой форме, но вдруг до Шейна дошло то, что он должен был почувствовать с самого начала: в этом зале, за этим столом разворачивается борьба за власть.
И антагонистами были Лаа Эхон и Лит Ахн.
Едва в Шейне созрело понимание ситуации, разум тут же заготовил объяснения тому, почему он не осознал всего раньше. Еще шесть недель тому назад, говорил он себе, не распознал бы он и малейших признаков подобного конфликта, ослепленный безоговорочным допущением, что верховное положение его господина среди алаагов неуязвимо и не вызывает сомнений. Но сейчас эти признаки обрушились на него. В конце концов, все прочие теоретически были ровней Лит Ахну. Они однажды избрали его лидером и могли бы сместить большинством голосов, если необходимо.
Теперь же признаки конфликта Шейн ощущал во всем – в интонации голосов выступающих, в выражении лиц сидящих за столом офицеров, в самом факте, что Лаа Эхон потребовал от Лит Ахна присутствия Шейна и не пожелал объяснить, почему он это сделал.
Шейн до сего момента не сумел распознать этих признаков, поскольку слишком уверовал в авторитет Лит Ахна. Только теперь понял он, что странные маленькие вольности, позволяемые себе Первым Капитаном, а также нехарактерные для алаагов всплески откровения и эмоций этого офицера-руководителя должны были подготовить его к этому осознанию, но этого не произошло.
Шейн внезапно понял, что Лит Ахн уязвим. И в этом смысле Первый Капитан и должен был быть уязвим. Шейн постепенно уяснил себе традиции алаагов и их нравы, выросшие из этих традиций. Традиции и нравы ставили на первое место выживание расы, на второе – отдельного алаага. Чужаки не потерпят неудачи в изыскании средств для смещения Первого Капитана, неспособного выполнять свои обязанности или доказавшего свою непригодность. Пока Шейн не имел представления, какого рода это будет процедура, но был совершенно уверен в том, что нечто должно произойти. На Лит Ахна то и дело нападали, и Лаа Эхон был либо нападающим, либо вдохновителем атаки.
Что до остальных присутствующих… Это напоминало поведение волков в стае. Все волки будут безоговорочно следовать за вожаком – Лит Ахном – до момента, когда его лидерство будет поставлено под сомнение. Потом, если сомнения не разрешатся, волки повернут за возмутителем спокойствия и помогут ему разорвать на куски прежнего вожака. Но если же сомнения разрешатся успешно, то этот смутьян потеряет всякий авторитет у остальных – пока не возникнет новое сомнение. И вот наступил именно этот момент сомнения, когда другие руководители могли бы начать поддерживать претендента на роль нового вожака, что Лит Ахн должен бы предвидеть и избежать.
– …Я настоял на этом совещании, – говорил Лаа Эхон, – прежде всего из-за собственных сложностей с производственными показателями скота моей зоны, в надежде, что мои коллеги – старшие офицеры – предложат способы исправления этой ситуации. Однако должен признать – в последнее время я прихожу к выводу, что замеченные мною проблемы не ограничиваются только моим округом, но отражают общую, мировую проблему отношения к нам подчиненных зверей, которая может даже усугубляться.
– Мне кажется, – вставил широкогрудый алааг, сидящий посредине стола справа от Лит Ахна, – что сказанное вами едва ли не оскорбительно для всех нас. Лаа Эхон, неужели вы утверждаете, что мы проглядели нечто, ясно увиденное вами?
– Я не говорю и не подразумеваю, что увидел что-то с особенной отчетливостью, – сказал Лаа Эхон. – Я лишь пытаюсь подчеркнуть важность того, что вы все уже заметили, – расхождение между первоначальной оценкой привыкания животных к нашему присутствию за время после высадки и существующими условиями этого привыкания. Полагаю, это расхождение вызывает тревогу.
– Мы следуем выработанным в прошлом образцам успешного покорения других миров, – сказала другая жен-щина-алааг, впалые щеки которой указывали на преклонный возраст. – Верно, как сказала только что Маа Алин, что каждый из миров отличается от другого, каждая раса зверей – иная…
– И некоторые из рас – их совсем мало – оказались полностью непригодными, – вымолвил Лаа Эхон.
Участники совещания были близки к шоковому состоянию, которое уловил Шейн и вряд ли смог бы распознать другой человек, даже из специальной группы служащих Лит Ахна; выражение лиц офицеров не изменилось при последних словах Лаа Эхона. Возникла только неестественно затянувшаяся пауза ненатурального молчания; но Шейн был уверен, что понял все правильно.
– Мне кажется, Лаа Эхон, – прервал наконец молчание Лит Ахн, гулкий голос которого до странного громко зазвучал в зале, – что у вас что-то на уме. Вы просили созвать совещание, чтобы просто выразить свою тревогу, или у вас есть к нам какое-то специальное предложение?
– У меня есть предложение, – сказал Лаа Эхон. Он повернулся, чтобы снова взглянуть на Шейна, и глаза всех сидящих за столом обратились к нему. – Предлагаю, чтобы настоящая ситуация – коль скоро она отражает отставание в приспособлении зверей к нашему присутствию – корректировалась бы какими-либо действиями, отличающимися в какой-то степени от образцов успешного покорения рас, упомянутых Маа Алин…
Легким кивком головы он приветствовал пожилую женщину, недавно выступавшую.
– Предлагаю, – продолжал он, – чтобы мы изменили привычный образец – нет, незначительно, экспериментальным путем, попытавшись противостоять тому, что на стенах в наших округах появляются отметины, эти вещественные доказательства мятежных чувств среди некоторой части местного скота…
Шейна пробрала дрожь. Ясно, что Лаа Эхон говорит о деятельности нелепых и обреченных на гибель групп Сопротивления, подобных группе Марии в Милане. Он сразу вспомнил об изображенной им фигурке Пилигрима.
– Подобные вещи, – заметил широкогрудый алааг, – привычны и даже предсказуемы в первые годы подчинения любой расы зверей. Такие ненормальности прекращаются по мере адаптации последующих поколений к служению нашим целям, когда они забывают обиды своих предков. Мы слишком спешим, находя проблему в нескольких негодяях.
– Позвольте не согласиться, – вымолвил Лаа Эхон. – Мы знаем, что звери, разумеется, общаются между собой. Вот этот, стоящий перед нами сейчас, может быть осведомлен о большем числе недовольных среди своих соплеменников, чем мы подозреваем…
– Вы предлагаете подвергнуть его допросу? – спросила женщина по имени Маа Алин, первая ответившая Лаа Эхону, и дрожь внутри Шейна переросла в леденящий страх.
– Могу я прервать вас? – почти сардонически прозвучал гулкий голос Лит Ахна. – Этот зверь – моя собственность. Более того, это чрезвычайно ценный зверь, как и все в талантливой маленькой группе, которыми я пользуюсь. Я не соглашусь на его допрос, он может привести к порче зверя, если не гибели, без надлежаще обоснованной необходимости.
– Я, разумеется, не предлагаю наносить вред такому ценному животному, в особенности являющемуся собственностью Первого Капитана и, как я вижу, оказавшемуся очень полезным. – Лаа Эхон повернулся, чтобы посмотреть на Лит Ахна. – В сущности, совсем наоборот. Я просил только предъявить зверя, чтобы проиллюстрировать момент, который полагаю важным для всех нас. При всем моем уважении, Первый Капитан, мне надо убедиться вот в чем: то, на что способен этот зверь, недоступно по меньшей мере значительному числу его соплеменников, если не большинству из них. Конечно, если они имеют физический голосовой аппарат, способный правильно воспроизводить звуки истинной речи или хотя бы аппроксимировать эти звуки, чтобы их понимали, и если их мозг способен организовывать эту речь связным и функциональным образом, то приходится признать возможность того, что это свойство характерно для их вида в целом.
– Могу лишь уверить вас, – произнес Лит Ахн с налетом педантичности в голосе, – что это не тот случай. Похоже, здесь присутствует нечто более ценное – редкая для них умозрительная способность. По моему приказу было протестировано много скота, и лишь небольшая горстка оказалась на одном уровне с этим, которого вы видите перед собой. Фактически именно этот зверь самый одаренный из всех, которыми я владею. Ни один не говорит так же ясно, как он.
– Я далек от того, чтобы спорить с вами, Первый Капитан и непогрешимый господин, – сказал Лаа Эхон. – У вас есть информация по этому вопросу, а у меня – нет. Тем не менее, как я уже указывал, сталкиваясь с проблемой приспособляемости этого вида…
– Как вы продолжаете указывать нам, безупречный господин, – прервал его широкогрудый алааг, – чуть ли не до изнеможения с того момента, как мы собрались здесь.
– Если я уделил этому моменту слишком много внимания, – сказал Лаа Эхон, – прошу прошения у собравшихся здесь безупречных господ. Мне лишь показалось, что формулировка проблемы необходима в качестве преамбулы для высказывания моего личного мнения и что в данных обстоятельствах стоит рассмотреть даже некоторые неортодоксальные решения проблемы, поскольку она угрожает снижением мирового производства. Производства, о чем нет нужды напоминать, очень важного не только для нас на этой планете, но для всего нашего истинного народа, на всех завоеванных планетах; и не только для нашего выживания в данный момент, но и ради защиты безупречного народа в целом в том случае, если Внутренняя Раса, изначально похитившая наши родные планеты, сделает еще одну попытку, на этот раз в нашем направлении.
– Как вы сказали, – невнятно проговорил Лит Ахн, – вам не нужно напоминать нам об этом. Каково же тогда ваше конкретное предложение?
– Просто-напросто, – сказал Лаа Эхон, – предлагаю слегка отклониться от принятой процедуры и назначить особых зверей наместниками, то есть губернаторами в наших регионах, налагая на них ответственность за производственную деятельность скота в своих округах и разрешая им использовать других животных в качестве подчиненных должностных лиц, утверждающих собственные властные структуры для обеспечения такого производства.
– Совершенно вопреки стандартным процедурам! – произнес широкогрудый офицер.
– Действительно, – согласилась Маа Алин, слегка подавшись вперед, чтобы поверх стола посмотреть на Лаа Эхона, – пришедшие до нас на горьком опыте научились, что наилучший способ управления местным скотом – это предоставлять им всевозможные свободы в обычаях и социальной жизни, к которым они привыкли, но ни в коем случае не давать власти отдельным личностям среди них как посредникам между нами и остальной частью скота. Когда бы мы ни назначали посредников между нами и ими из их числа, почти всегда возникала коррупция со стороны их должностных лиц. Более того, в общей массе скота появляется недовольство, и это в конечном итоге стоит нам больше, чем первоначальная выгода от привлечения посредников.
– Кажется, припоминаю кое-что из сказанного, – откликнулся Лаа Эхон, – по поводу того, что каждая планета и каждая раса на ней представляют собой отличную от других, уникальную сущность. Непокорность, проявленная местным скотом в целом на этой именно планете, как следует из статистики, примерно на порядок превышает показатели для любого из ранее завоеванных нами миров. Верно, что до сих пор не было открытых проявлений антагонизма со стороны массы скота. Но с другой стороны, было бы трудно распознать его, если только в этом не замешаны наши слуги – Внутренняя охрана или Корпус переводчиков Первого Капитана, – но о них можно с уверенностью сказать, что они целиком и полностью адаптировались к нам как к своим владельцам и господам.
– Это не означает, что ваше предложение – правильное решение проблемы, – вставил алааг мужского пола, до сих пор не выступавший. Он сидел на расстоянии чуть больше метра от правой руки Шейна, на дальнем от Лит Ахна конце стола.
– Разумеется, – ответил Лаа Эхон. – Я признаю рискованность любых больших изменений – не говоря уже об идущих вразрез с установленной процедурой – без предварительного накопления нужной информации. Поэтому мое конкретное предложение состоит в том, чтобы осуществить определенные меры на пробной основе.
Он постучал по столу перед собой, и перед каждым пришельцем засветились экраны с информацией на алаагском языке.
– Я составил отчеты, – продолжал он, – результаты вы видите на экранах перед собой. Я разослал также копии в ваши офисы. Вы видите, что мой отчет затрагивает три региона, лучше всего приспособленные для проведения временных испытаний в целях проверки правильности моей оценки. Два из них – островные регионы: один – то, что скот называл прежде Японскими островами, другой – Британскими островами. В каждом случае есть преимущества однородности и многообразия. Из двух случаев Британские острова представляются лучшей перспективой…
– Эти острова, само собой, входят в мой регион, – натянуто произнесла Маа Алин. – Но вы упомянули, мне кажется, три, а не два региона, пригодные для испытаний?
– Верно, – сказал Лаа Эхон. – Но третий регион, согласно моему обзору, – это зона вокруг Дома Оружия; и я не думаю, что мы захотели бы проводить какие-либо эксперименты так близко к нашей верховной власти, даже если Первый Капитан даст разрешение. И я, разумеется, буду ждать вашего разрешения, Маа Алин, для проведения экспериментов в зоне Британских островов.
Вокруг стола послышалось гудение голосов, выражающих, как показалось Шейну, разные мнения.
– Итак, – продолжал Лаа Эхон, игнорируя эти звуки, – мне хотелось бы предложить, с согласия Совета и всех присутствующих, организовать временную управляющую структуру наподобие той, что я описал раньше, и контролируемую непосредственно нами, причем несколько чиновников истинной расы будут осуществлять надзор и работать параллельно с каждым отдельно взятым зверем, выполняющим функции промежуточной власти в качестве губернатора.
Наступило минутное молчание.
– Предвижу массу трудностей… – начала Маа Алин.
– Честно говоря, я тоже, – сказал Лаа Эхон. – Это для всех нас неизведанная область. Первое, как уже указывалось – нам будет трудно заметить и быстро отслеживать любые тенденции зверя-губернатора и его штата воспользоваться своим преимуществом перед другими животными. Это, однако, недавно пришло мне на ум – и вот почему я попросил нашего Первого Капитана послать за стоящим перед вами зверем – нам может очень помочь, если потребовать, чтобы штат зверя-губернатора общался с контролирующими органами истинной расы на истинном языке.
– Но такая ситуация может потребовать, чтобы зверь-губернатор, не говоря уже о его штате, были не просто адекватны, но и свободно говорили бы на истинном языке… – вдруг заговорил широкогрудый алааг. – Вы предлагаете, чтобы Первый Капитан одолжил для этой задачи свой Корпус переводчиков? Если так, этому непогрешимому господину придется добровольно предоставить их для данной задачи. Нет достойного пути, который мог бы предложить данный Совет…
– Это не так, – сказал Лаа Эхон. – Я уже собирался предложить, чтобы звери, выбранные губернаторами и чиновниками при них, сначала прошли интенсивный курс обучения для приобретения беглости в истинном языке с помощью учителей – если Первый Капитан согласен, – взятых из числа его переводчиков, например, как этот зверь, – и, разумеется, при условии, что мое предложение получит одобрение Совета. Цель – обучение скота, способного четко объясняться друг с другом, а также составлять для нас отчеты на понятном языке, таким образом налаживая крепкую связь и понимание между нами и массой скота в целом.
– Я уже упоминал, – вставил Лит Ахн, – что мало кого из зверей можно научить разговаривать с такой адекватной ясностью. Доказательство тому – затраченные мною усилия на формирование именно этого Корпуса переводчиков и курьеров из скота, один из которых присутствует здесь.
– Думаю, мы ничего не потеряем, если попытаемся, – сказал Лаа Эхон.
– Мы можем потерять кое-что, если попытаемся, – откликнулся Лит Ахн, – если наши попытки обречены на провал и это выставит нас в смешном свете в глазах зверей.
– Согласен, – сказал Лаа Эхон, – но в то же время не могу поверить, что невозможно обучить других зверей вещам, доступным группе используемых вами переводчиков. Эта мысль улетучивается перед лицом логики и разума. Чего гипотетически недостает тем, которые, из вашего опыта, неспособны к обучению четкому применению истинного языка?
– Каков именно тормозящий фактор, нам так и не удается узнать, – ответил Лит Ахн. – Не желаете ли допросить представленного нами зверя?
– Допросить зверя? – переспросил Лаа Эхон; опытность сделала Шейна достаточно восприимчивым, чтобы уловить реакцию шока и удивления и не только у Лаа Эхона, но и у остальных присутствующих.
– Как вы говорили, – ответил Лит Ахн, – нет вреда в том, чтобы рассмотреть любую возможность; а этот зверь действительно способен выдать вам некоторую информацию или свои соображения.
– Это предложение… – Лаа Эхон колебался, очевидно подыскивая для выражения своей мысли слова, которые не воспримутся как оскорбление Первого Капитана, но все же смогут выразить его реакцию на такое предложение, – притянуто за уши.
– Что вы теряете? – вымолвил Лит Ахн, и за столом послышался гул одобрения. Лаа Эхон внешне не изменился, но Шейн догадался, что миланский командующий кипит от гнева. Он повернулся, и его глаза встретились с глазами Шейна.
– Зверь, – сказал он, – можешь ли ты представить нам какую-либо информацию по вопросу о том, почему большинство из твоего вида не могут быть обучены говорить на истинном языке так же хорошо, как научился ты сам?
– Безупречные господа и дамы, – голос Шейна пискливо и странно прозвучал в собственных ушах после густых голосов сидящих за столом, – для нашего вида характерно то, что в течение первых лет жизни, когда наши детеныши учатся говорить, их способность к обучению необычайно велика. В годы как раз перед приходом безупречной расы было принято, чтобы наши дети изучали четыре-пять различных вариантов нашего языка одновременно, но эта способность теряется для большинства зверей, достигших возраста пяти-восьми лет. Только некоторые счастливчики сохранили эту способность, и именно из этих некоторых был образован Корпус курьеров-переводчиков.
Последовала молчаливая пауза – долгая пауза.
– Не думаю, что безоговорочно готов поверить этому без объективных доказательств, – произнес Лаа Эхон. – Хорошо известно, что в отличие от нас подчиненные расы привычны ко лжи. Более того, даже если они не лгут сознательно, они могут быть невежественными или суеверными. Только что высказанное этим зверем утверждение о том, что способность к обучению языкам у его расы в основном теряется после первых пяти – восьми лет жизни, может быть ложью, следствием невежества или просто верой в предрассудок, не имеющий под собой основания.
– Я, – мрачно произнес Лит Ахн с дальнего конца стола, – склонен верить этому Шейну-зверю – так его зовут. Я часто общался с ним на протяжении последних двух лет и всегда считал его правдивым и лишенным невежественности и совсем не суеверным… даже в том смысле, как это слово понимается нашей расой.
– Тогда, если то, что говорит этот зверь, – правда, – вставила Маа Алин, – нет смысла проводить ваш эксперимент, Лаа Эхон.
Лаа Эхон повернулся к ней.
– Разве планы безупречной расы когда-либо составлялись или менялись на базе сведений, предоставленных кем-либо из подчиненной расы? – сказал он. – Я не собираюсь проявить непочтительность к Первому Капитану, однако факт остается фактом: зверь может ошибаться или может не знать того, о чем мы толкуем. Едва ли можно принимать какое-либо решение исходя из неподтвержденной веры в его возможную правильность.
– Весьма справедливо, – пробормотала другая особа женского пола, не выступавшая до сих пор. – Справедливо.
– Тем не менее сказанное здесь предполагает одно, – сказал Лаа Эхон, – а именно то, что нам надлежит немедленно начать обучение некоторых из молодых зверей истинному языку, на тот случай, если этот зверь прав. Тогда мы сможем вырастить поколение с реализованной способностью раннего языкового развития, если таковое существует на самом деле. И определенно, мы ничего не потеряем от попытки.
Над столом пронесся гул одобрения, снова прерванный густым голосом Лит Ахна.
– Так я не ошибся? – спросил Первый Капитан, оглядывая собравшихся, – По меньшей мере некоторые из вас согласны взять в дом маленьких зверей, чтобы держать их при себе?
Наступила тишина.
– Конечно, – высказался Лаа Эхон, – няня-зверь могла бы во всех деталях заботиться о каждом маленьком существе. В таких обстоятельствах молодняк будет не большей помехой, чем взрослые звери, которых мы используем для различных поручений. Единственным требованием будет то, чтобы няня-зверь заставляла детеныша как можно больше слушать нашу речь.
– Полагаю, Лаа Эхон сможет дать нам ответ, – сказала Маа Алин. – Не вижу в его аргументации никаких изъянов.
– И я не вижу, но я представитель истинной расы, – заметил Лит Ахн. – Тем не менее, полагаю, собравшимся здесь непогрешимым и безупречным господам было бы разумно сначала расспросить находящегося с нами представителя зверей – на тот случай, если в нашем плане есть какие-то невидимые изъяны. Всегда возможны ловушки, заметные одному из этой расы, но невидимые для нас.
И опять глаза всех алаагов обратились на Шейна.
– Зверь, – начала Маа Алин, – мы обсуждали возможности выращивания вашего молодняка с ранним вовлечением в среду истинного языка, исходя из твоей теории ранней мотивации к обучению…
– Нет необходимости повторять, Маа Алин, – прервал ее Лит Ахн. – Уверяю вас, что этот Шейн-зверь слышал и понял все, что мы говорили.
За столом наступило странное, почти напряженное молчание. Как будто подразумевалось, что среди них – шпион. Шейн понял, что, за исключением Лит Ахна, все присутствующие до этого момента не видели связи между его знанием их языка и тем фактом, что он в состоянии не только слушать, но и понимать все, что они говорят друг другу. Осознание этого факта противоречило их привычке игнорировать подчиненные расы.
– Что ж, Шейн-зверь, раз уж Первый Капитан уверяет нас, что так тебя зовут, – произнес Лаа Эхон после минутного раздумья, – есть ли у тебя какие-либо комментарии по поводу нашего плана выращивания некоторых детенышей вашего вида в окружении, где они смогут слышать истинный разговорный язык в течение восприимчивого периода роста?
– Единственное, – ответил Шейн, – если позволит непогрешимый господин, скажу: если вы будете выполнять намеченный план, результат будет таков, что эти детеныши моего вида будут понимать алаагский, но не обязательно говорить на нем.
Он замялся. Ему не было дано распоряжение добавлять что-то от себя. Делать так было бы весьма рискованно. Но этот пробел был немедленно восполнен.
– Продолжай, Шейн-зверь, – подал голос Лит Ахн, – Если у тебя есть предложения, пожалуйста.
– Да, мы тебя слушаем, – сказал Лаа Эхон, сверкнув в сторону Шейна черными глазами. – Наибезупречнейший Первый Капитан, похоже, считает, что в нашей аргументации могут быть изъяны, которые ты можешь распознать.
– Я могу лишь предполагать, – начал Шейн, осторожно пробираясь через чуждый лексикон, как через минное поле, в поиске слов – абсолютно искренних, но в то же время выражающих его мысли без претензии на равенство или возможное оскорбление, – что опасность может заключаться в том, что вы заставите молодняк моего вида просто слушать правильный разговорный язык. Как я говорил, может оказаться, что дети, к которым обращаются, научатся понимать, но не говорить на истинном языке, поскольку у них не будет возможности говорить на нем.
Он остановился. За столом воцарилось опасное молчание.
– Что я пытаюсь сказать, – продолжал он, – это то, что безупречным и непогрешимым господам, занимающимся с этими маленькими зверями, следует говорить с детенышами и разрешать им отвечать на истинном языке. Необходимо понять, что, будучи такими маленькими, детеныши не имеют еще навыка вежливой речи и могут неумышленно высказаться непочтительно…
На этот раз шок присутствующих был почти осязаемым, и пауза длилась дольше, чем за все время с момента появления Шейна в комнате.
– Ты предлагаешь, – сказала в конце концов Маа Алин, – чтобы мы обращались с этим молодняком твоего вида как с детьми истинной расы?
– Боюсь, именно это я и хотел сказать, безупречная сударыня, – ответил Шейн.
Снова последовало молчание, прерванное наконец Маа Алин.
– Предложение отвратительно, – сказала она. – Кроме того, в большей степени, чем другие выдвинутые сегодня предложения, оно вызывающе пренебрегает всеми правилами, выработанными из опыта обращения истинной расы с подчиненными расами на многих планетах и за многие столетия. Должен быть какой-то другой путь.
Послышался ропот одобрения собравшихся вокруг стола.
•••
Глава седьмая
•••
На мгновение Шейну показалось, что, несмотря на свою неудачу с планом внедрения людей в дома алаагов, Лаа Эхон в какой-то момент опасно близко подошел к захвату лидерства в Совете. Шейн увидел, что теперь все глаза обращены к Первому Капитану, словно присутствующие ожидали от него магического альтернативного решения.
Потом тот заговорил; и с первых слов Шейн понял, что владыка выбрал самый благоприятный момент для того, чтобы опередить попытки Лаа Эхона захватить власть и вновь обрести свое положение лидера в Совете.
– Я вполне понимаю неблаговидность этого предложения, – сказал Лит Ахн. – Тем не менее хочу попросить всех сидящих за столом принять во внимание данное предложение о помещении человеческих детенышей в ваши дома и серьезно обдумать его до следующего нашего совещания. Верно, что наши первоначальные прогнозы и оценки по поводу заселения именно этой планеты не оправдались. Недавно имела место вспышка враждебности – по-другому не назовешь – к истинной расе, что выразилось в этих рисунках, время от времени появляющихся в городах, и в последнее время, боюсь, появление их участилось.
– На них явно изображен зверь в одежде так называемого пилигрима, – пояснила Маа Алин. Она сильно запнулась, пытаясь произнести английское слово. – Первый Капитан позаботился издать приказ о том, чтобы подобную одежду не носили в будущем?
– Трудно предвидеть, насколько это поможет в данный момент, безупречная госпожа, – ответил Лит Ахн. – Символ уже установлен. В сущности, мы бы только возвеличили его, обращая на него так много внимания. Звери могут подумать, что мы воспринимаем рисунки как угрозу – чего несомненно хотят те, кто их оставляет.
– Вполне справедливо, – кивнула Маа Алин.
– С другой стороны, необходимо что-то предпринять; и непогрешимый господин миланский командующий выступил с предложением, а это больше, чем просто разговоры. Предлагаю не только рассмотреть предложение о помещении звериных детей в наши дома, но обдумать и другое предложение Лаа Эхона. Поэтому я уполномочиваю его – надеюсь, Маа Алин не будет возражать – организовать испытательный Губернаторский Блок в регионе Британских островов с необходимым штатом, а я временно одолжу для осуществления проекта одного из моих переводчиков для обеспечения связи между губернатором и истинной расой.
– Не возражаю. – Маа Алин едва не зарычала.
– Будь у меня этот Шейн-зверь в качестве переводчика, тогда… – начал Лаа Эхон, и Шейн оцепенел. Но Лит Ахн прервал его.
– Шейн-зверь нужен мне для особых целей, – сказал Первый Капитан. – Тем не менее я обеспечу вас зверем, подходящим для ваших нужд. И разрешу вот что – Шейн-зверь будет работать связным проекта и сообщать мне о его ходе, а также передавать особые депеши через курьера.
– Если пожелаете и как пожелаете, Первый Капитан, – учтиво произнес Лаа Эхон, но его глаза, обращенные на Шейна, на мгновение вспыхнули холодным огнем.
– Решение принято, – произнес Лит Ахн, – закрываем совещание?
Послышались возгласы одобрения, к которым присоединился миланский командующий. Минуту спустя Шейн оказался в коридоре, едва поспевая за Первым Капитаном, широкими шагами идущим в сторону личного кабинета. Шейну не было дано распоряжение идти следом. С другой стороны, его не отпускали, поэтому он быстро шел следом на полшага позади хозяина, ожидая приказаний.
Приказаний не было даже после того, как они вошли в кабинет. Возможно, приказания последовали бы, но, закрыв за собой тяжелую дверь, Лит Ахн и Шейн увидели Адту Ор Эйн. Она снова стояла перед большим экраном, опять показывающим фигуру их сына в непонятной оболочке. Она обернулась и заговорила с Лит Ахном.
– Совещание прошло хорошо?
Первый Капитан спокойно посмотрел на нее.
– Не совсем, – ответил он. – Я слегка повздорил с Советом по поводу того, чтобы разрешить Лаа Эхону в качестве эксперимента поставить между нами и скотом туземных губернаторов, используя в качестве опытного региона Британские острова. – Он повернулся к Шейну. – Я одолжу ему в помощь переводчика. Здесь же Шейн-зверь будет работать в качестве моего связного с проектом, он будет моими глазами и ушами.
Он в упор смотрел на Шейна.
– Понимаешь, Шейн-зверь? – спросил он. – Ты будешь внимательно за всем наблюдать, а я буду столь же дотошно тебя спрашивать каждый раз по возвращении.
– Итак, совещание прошло не совсем хорошо, – повторила Адта Ор Эйн не только для Первого Капитана, но и для себя.
– Да, и можно ли было ожидать другого? – сказал Лит Ахн. Казалось, до него вдруг дошло, что большой экран включен. – Выключи его.
– Мне необходимо смотреть на него, – ответила Адта Ор Эйн.
– Ты хочешь сказать, что тебе это необходимо в качестве дубинки против меня, – произнес Лит Ахн. Он не сделал никакого заметного Шейну движения, лишь слегка дернул головой, но изображение пропало с экрана, сделав его жемчужно-серым, плоским и пустым.
– Не важно, уберешь ли ты его от меня, – сказала Адта Ор Эйн. – Я прекрасно вижу его и с выключенным экраном. Я вижу его ночью и днем. Сейчас больше, чем когда бы то ни было.
– Почему – сейчас больше?
– Потому что мне не избавиться от мысли о том, что скоро произойдет.
Адта Ор Эйн отвернулась от пустого экрана и посмотрела на Лит Ахна.
– Что ты имеешь в виду? – В голосе Лит Ахна послышалась настойчивая нотка.
– Не будет отправлено никакой экспедиции на поиски сына.
– Зачем ты так говоришь? Я же обещал… – начал Лит Ахн.
– Твое обещание стоит не больше твоего авторитета, – сказала Адта Ор Эйн, – а твой авторитет…
Она не закончила.
– Я был выбран старшими офицерами этой Экспедиции. Я сохраняю свой ранг с помощью своего авторитета, который остается при мне, – ответил Лит Ахн твердым голосом, – и меня можно лишить моего ранга общим голосованием этих самых офицеров – чего никогда не произойдет.
– Да, конечно, – сказала Адта Ор Эйн. – Но ты можешь уйти в отставку по собственной воле, как иногда делали Первые Капитаны в других экспедициях в новые миры.
– У меня нет намерения уходить в отставку.
– Какое это имеет значение? Ты все-таки уйдешь, – проговорила Адта Ор Эйн. – Это так же определенно, как и экран на стене перед нами – тот экран, которым ты мне запрещаешь пользоваться. А если ты перестанешь быть Первым Капитаном, любой другой в этом звании не будет заинтересован в отправке экспедиции на поиски моего сына.
– Ты говоришь невозможные вещи, – сказал Лит Ахн. – Сумей я даже выделить офицеров и материалы для такой экспедиции, кто поведет ее?
– Разумеется, я, – ответила Адта Ор Эйн. – У меня четвертый ранг – или ты забыл об этом?
– Я не могу послать тебя, – парировал Лит Ахн. – Супруга Первого Капитана должна быть при Первом Капитане.
– Особенно, если положение этого Первого Капитана может стать сомнительным, – сказала Адта Ор Эйн.
– Нет никакого «может». Мое положение не сомнительно и не собирается стать таковым.
Настроение Адты Ор Эйн еле заметно изменилось, хотя признаки этого изменения были настолько неуловимы, что только длительное общение Шейна с ней позволили ему их заметить. Ее напряжение немного ослабло. Казалось, она смягчилась и подошла к Лит Ахну достаточно близко, чтобы дотронуться до него. Стоя рядом с ним, она заглядывала ему в глаза.
– Прежде всего я – твоя супруга, – произнесла она приглушенным голосом. – И, кроме того, мать твоего сына. Я должна все видеть ясно, даже если ты отказываешься делать это. Лаа Эхон намерен занять твое место Первого Капитана. Давай хотя бы об этом поговорим открыто.
– Я не собираюсь, – сказал Лит Ахн, – уступать свой пост Лаа Эхону или кому бы то ни было.
– Взгляни на ситуацию честно, – сказала Адта Ор Эйн. – Такая возможность есть. А это означает, что никакая экспедиция не будет послана на поиски моего сына, и мало того – это означает, что я и тебя потеряю, поскольку считаю, что ты не сможешь служить под чьим-то началом.
– Это по большей части справедливо, – согласился Лит Ахн. – Если бы мне дали понять, что я больше не достоин поста Первого Капитана, я бы посчитал себя здесь лишним и постарался не обременять больше Экспедицию своим присутствием.
Шейн испытал новое потрясение. Это был первый намек на то, что среди алаагов практикуется нечто вроде благородного самоубийства. Но то, что такая практика существовала, имело смысл. Это имело очень глубокий смысл для расы воинов мужского и женского пола. Он подумал о Лаа Эхоне на посту Первого Капитана Земли, и его потаенный страх усилился.
Собственная жизнь была сейчас трудно переносимой под началом Лит Ахна. Она может стать в буквальном смысле невыносимой при Лаа Эхоне; а в этом случае рано или поздно его настигнет приступ помешательства, и он совершит нечто такое, что ускорит его конец. Лучшее, на что можно надеяться в таких обстоятельствах, – это быстрый и относительно безболезненный конец, хотя, учитывая собственный пост, навряд ли можно этого ожидать.
– Можешь идти, Шейн-зверь, – сказал Лит Ахн. Шейн ушел. Следующие два дня прошли в суматохе служебных дел по заданию Лит Ахна во время одной из периодических инспекций, проходящих раз в два года, для проверки всех служб Дома Оружия. Но на третий день он был вызван в офис Лит Ахна, где помощник, алаагский офицер, вручил ему послание на бумаге, которое надлежало доставить Лаа Эхону. Лит Ахн сообщил ему, что Лаа Эхон уже обосновался в Лондоне со штатом проекта, о котором докладывал Совету.
– …Из этого я заключаю, зверушка-Шейн, – начал Лит Ахн, когда младший офицер ушел и они остались в кабинете вдвоем, – что непогрешимый миланский командующий уже подобрал и обучил людей, необходимых ему для проекта, еще до обсуждения своего плана в Совете. Ты найдешь укомплектованные офисы на месте. Мне бы хотелось, чтобы ты обратил особое внимание на то, каких человекообразных он использует. Тебе будет удобнее судить о твоих соплеменниках, чем мне или любому другому представителю истинной расы. Кроме того, сообщай мне о том, что, по-твоему, может меня заинтересовать. Мне бы хотелось знать, разумеется, об общей организации. У меня, конечно, есть планы, но это не то что получить отчет о непосредственном наблюдении от доверенного лица.
– Сделаю все, что прикажет Первый Капитан, – сказал Шейн.
– Можешь идти.
– Благодарю непогрешимого господина.
Два часа спустя, снова находясь на борту курьерского корабля, направляющегося в Лондон, Шейн смотрел в иллюминатор, как корабль поднимается, пока линия горизонта Земли не стала едва различимой кривой, а небо над головой не налилось космической чернотой. Странно, но сейчас, в пути, у него впервые оказалось время на раздумье, и, к своему удивлению, он обнаружил, что голова его до странности ясна.
Это было удивительно – удивительно почти до смешного. После эпизода в Милане он жаждал уединения в своей маленькой комнатушке в Доме Оружия, где мог бы в тишине поразмыслить о том, что с ним случилось и что вообще происходит. Потом этот воображаемый мирный оазис перестал быть оазисом, когда он обнаружил ожидавшую его там Сильви Онджин. И наконец, в Доме Оружия у него совсем не было времени – ни минуты личной свободы, когда можно было бы подумать о способе избежать того, что выглядело как верный путь к неминуемому саморазрушению. Теперь, когда меньше всего рассчитывал найти свободное время, он его нашел. Он был при исполнении служебных обязанностей. Поэтому алааги на время оставили его в покое, и он наконец мог повернуться к ним спиной и подумать о своем положении, на время предаться своим мыслям, пока корабль не приземлится на Британских островах.
Это была свобода при исполнении обязанностей. Человеческого слова для обозначения этого не существовало, но было алаагское, «alleinen». Оно означало высшую власть и свободу того, кто выполняет приказ, – сам себе господин в строго оговоренных границах.
Он молчаливо произнес это слово в уме – «alleinen» – и мрачно улыбнулся про себя. Ибо он не произнес слово правильно, строго говоря. Дело в том, что он говорил по-алаагски не настолько хорошо, как признавали это алааги. Определенные звуки невозможно было физически воспроизвести с помощью человеческой гортани и языка.
Настоящая правда состояла в том, что он, подобно другим успешным лингвистам из Корпуса переводчиков Лит Ахна, мошенничал в разговорном алаагском. Только что пришедшее ему на ум слово чуждого языка правильно должно было произноситься с чем-то вроде глубокого низкого покашливания в среднем слоге; и это покашливание, входящее во многие алаагские слова, было просто ему недоступно. Он всегда мошенничал при произнесении этого звука и не подкашливал, прикрываясь тем, что его голос слишком высокий по тону. Он научился произносить слова с таким звуком так, как это бы делал маленький алаагский ребенок; и хотя Лит Ахн, и даже Лаа Эхон, и другие улавливали на слух отсутствие этого звука, они бессознательно прощали ему это из-за прекрасного во всех других отношениях произношения – и потому еще, что услышанное слово напоминало то, что они много раз слышали в высоких голосах собственных детей.
Точно так же люди всегда извиняли и по-доброму старались не замечать неправильного произношения своих маленьких детей, друзей и знакомых иностранного происхождения.
Алааги, думал он, и вправду гуманоиды. Или люди – алаагоиды? Как бы то ни было, сходное физическое окружение и сходные планеты, на которых возникли обе расы, сформировали их удивительно похожими не только в физическом, но и психологическом и эмоциональном отношении. И все же алааги не слишком походили на людей в важных вещах – например, средний алааг был ростом девять футов. В важных вещах они отличались друг от друга. Они и должны были отличаться. К примеру, одна раса не могла заразиться болезнями другой.
Было время, когда Шейн мечтал о приходе на Землю чумы, которая косила бы пришельцев, но щадила людей – внезапная чума, которая уничтожила бы завоевателей прежде, чем эти завоеватели успели бы послать на другие заселенные ими планеты сигнал о том, что погибают. Разумеется, эта чума так и не пришла; и возможно, давным-давно алааги изобрели медицинскую защиту от такого рода напастей. Он оторвался от своих грез. Важно было найти выход из собственной ситуации. Пребывая в тишине мчащегося курьерского корабля, между голубой с белым Землей внизу и черным космосом наверху, он заставил себя немедленно заняться этим вопросом, пока есть возможность.
Покидая Милан несколькими днями раньше и направляясь в Дом Оружия, он признался себе в том, что «yowaragh» дважды заставлял его совершать до смешного отчаянные поступки против режима алаагов; и что поэтому благодаря сильным эмоциям, вызванным последними словами Марии, он будет снова вовлечен в контакт с людским Сопротивлением, тем подпольем, которое, как он знал – а они нет, – обречено на раскрытие и уничтожение руками алаагов. Это всего лишь вопрос времени.
Тогда он вынужден был признать, что будет не в состоянии помочь себе, если его спровоцируют, как не смог справиться с собой несколько раньше, когда настоятельная необходимость заставила его изобразить первый символ Пилигрима. Как не смог совладать с собой, когда увидел через видовой экран в кабинете Лаа Эхона Марию, ожидающую допроса.
Ход мыслей алаагов не предполагал, что нормальный человеческий скот способен на такую реакцию, как yowaragh. Если такое случалось с одним из них, это расценивалось не как умышленная вина, а лишь как слабость. Но, разумеется, зверь, проявивший признаки этого помешательства, считался ненадежным и больным и был обречен на уничтожение. Даже если это был такой ценный скот, как Шейн-зверь.
И вот, уезжая из Милана, Шейн понял: то, что произошло дважды, произойдет снова. В конце концов третий приступ помешательства застигнет его в такой ситуации, когда у него не будет другого выбора, как только в открытую объявить себя участником Сопротивления и разделить его судьбу или же совершить какое-нибудь дикое нападение в одиночку на одного из чужаков и в результате погибнуть. Его не привлекал ни один из этих вариантов, и он не хотел, чтобы Мария была к этому причастна.
Мария волновала его, и мысль о ней взволновала его сейчас так, как ничто другое с того времени, как умерла его мать.
Похоже, не существовало способа избежать одного из этих возможных исходов, и эту дилемму он привез с собой в Дом Оружия, в отчаянной надежде разобраться в ситуации и найти какое-то решение.
Но теперь вдруг события, подстегнутые амбицией Лаа Эхона предлагали ему, казалось, возможный выход. Ситуация в целом не изменилась, но именно сейчас, пребывая здесь в первые мгновения «свободы при исполнении», он неожиданно для себя увидел проблеск надежды на то, что еще сможет поторговаться за собственную жизнь и, возможно, за жизнь Марии. Это была дикая, безумная надежда, но все же надежда – там, где раньше он ее не ожидал.
При мысли об этом еле заметный проблеск этой надежды вдруг перерос в сияние, как от солнечного света, заполнившего комнату из распахнутой двери. Все дело в том, как заставить двух драконов уничтожить друг друга, используя одно зло против другого.
Стоящий за всем этим действенный фактор заключался в том, что даже после трех прожитых вместе лет две расы не понимали друг друга. Люди не понимали алаагов, и алааги не понимали людей.
Вообще говоря, очевидным решением проблемы Шейна было как минимум уничтожение Лаа Эхона. Это была притянутая за уши идея – как если бы мышь вздумала уничтожить великана. С первого взгляда смехотворная идея, но у него было одно преимущество, в отличие даже от Лит Ахна, великана пострашнее Лаа Эхона. Он, Шейн, не был ограничен алаагской моралью. В сущности, он не был ограничен никакой моралью – ни человеческой, ни чуждой, а только собственной потребностью выжить и, по возможности, спасти Марию.
Отправной момент заключается в том, что две расы в действительности не понимают друг друга. Он повторял это про себя. Люди не понимают алаагов, с которыми у них никогда не было реального шанса контактировать на уровне личностей; и алааги не в состоянии понять людей, закованные в броню чуждых людям представлений и традиций.
Вот почему задуманное за столом переговоров Совета не сработает. Теория воспитания детей в алаагских семьях никогда не воплотится в жизнь, как на это надеются Лаа Эхон и другие. Шейн подумал о человеческих детях, которых собираются использовать таким образом, и желудок его сжался от спазма. Ему вспомнилось собственное безотрадное воспитание и разница между человеческой и алаагской эмоциональной реакцией.
Самое обидное заключается в том, что поначалу покажется, будто эта схема срабатывает, по мере того как человеческие дети начнут понимать алаагский язык и получать приветливые ответы от этих больших существ, дающих им кров и пищу. Дети будут автоматически отвечать с той же приветливостью и любовью, которая будет длиться до того разрушительного момента, когда эти большие существа дадут им понять, что они только животные. В этом открытии для подрастающих детей, обретающих самостоятельный разум, будет больше плодородной почвы для «помешательства», чем в чем-либо другом, совершенном алаагами со времени их прихода; и это будет «помешательство» людей, знающих своих владык и их слабости лучше, чем какая-либо иная покоренная раса.
По той же причине не сработает план Лаа Эхона назначить наместников из людей. Алааги, сами беспрекословно подчиняющиеся власти, никогда не смогут понять, что наместник из людей будет не более приятным для большинства других людей, чем чужак, – возможно, даже менее. Губернатор просто-напросто попадет в число вызывающих отвращение у большей части человечества слуг алаагов – таких, как Внутренняя охрана и переводчики вроде Шейна. Автоматически обычной вещью станет политика бойкота. Если не…
Именно в этом отношении он мог бы что-то сделать – по меньшей мере для себя и Марии. Что до остального – он ничего не должен группам Сопротивления, снова повторил он про себя. У них нет надежды на успех – совсем никакой, хотя невозможно сказать им об этом. Алааги непременно схватят и казнят их. Он содрогнулся при мысли о том, что может с ними случиться. Но напомнил себе, что это неизбежно произойдет, независимо от его усилий. Между тем они могут стать тем инструментом, который спасет его и, что более важно, поможет ему с Марией одновременно уничтожить Лаа Эхона.
Он вплотную подошел к плану, который только что начал вырисовываться у него в голове.
Это будет рискованно. Это потребует того, чтобы он приобрел некоторое влияние на людей, которых Лаа Эхон подобрал для выполнения губернаторского проекта. В то же время ему надо предложить свою помощь группам Сопротивления, не вызывая подозрения Лит Ахна. Ибо Лит Ахн никогда не одобрит планов Шейна, хотя вполне может согласиться с тем, что сделал Шейн, раз Лаа Эхон был разочарован результатом усилий переводчика.
Шейну необходимо также, по возможности, сохранять свое имя в тайне от людей Сопротивления. Те немногие, схватившие его в Милане, уже имеют некоторое представление о том, кто он такой. Но в случае успеха они останутся единственными. Это будет сложно, поскольку ему придется не просто объединить их, ему придется взять на себя руководство их движением, а также руководство людьми в плане Лаа Эхона.
Это может получиться с людьми Сопротивления, поскольку ему больше известно об их враге, чем им. Его схема сама по себе очень проста. Она будет состоять всего лишь в координировании групп Сопротивления, а их должно быть несколько в каждом большом городе, и они должны знать друг друга, даже не являясь частями общей организации. С их помощью он мог бы наладить видимое сотрудничество правительственных организаций с обычными людьми, так, что алааги посчитали бы это безоговорочным успехом. В этом случае организация Сопротивления в единый координирующий союз могла бы рассматриваться его участниками как возможность воплощения плана всемирного восстания против пришельцев, что было мечтой людей повсюду.
Ему-то, разумеется, известно, что такое восстание не имеет шансов на успех. В сущности, оно почти наверняка так и не дойдет до момента реализации. Задолго до его возникновения Шейн перерезал бы все нити предоставленных губернаторам полномочий; и план Лаа Эхона – в котором алааги к тому времени глубоко завязнут – предстал бы в виде полного провала. За что наказание понес бы один Лаа Эхон.
И уж если нечто вроде благородного самоубийства и впрямь часть кодекса чести алаагов, то Лаа Эхон мог бы самоустраниться. Не сделай он этого, его власть в Совете и его присутствие как угроза Лит Ахну были бы поколеблены. Затем Шейн мог бы дать понять Лит Ахну, что все произошло в основном благодаря его, Шейна, усилиям, и благодарный Первый Капитан помог бы ему ввести Марию в Корпус курьеров-переводчиков или получить другой относительно безопасный пост.
А между тем, само собой, другие члены Сопротивления, которые к этому времени обнаружат себя или личности которых можно будет легко опознать, будут схвачены и уничтожены другими алаагами. Шейн старался отделаться от воображаемой картины того, что все это могло бы означать, с жаром уговаривая себя, что имеет право думать прежде всего о собственном выживании и что, как бы то ни было, для таких остолопов никогда не останется надежды. Это был сугубо эгоистичный и жестокий план. Ему не найти оправдания, если не считать того, что в случае успеха мог бы спастись сам Шейн – и Мария. Пока еще он не знал точно, как произойдет ее спасение; но задним умом начал обдумывать некоторые идеи, определяемые собственными притязаниями на благосклонность Лит Ахна после того, как позаботится о Лаа Эхоне.
Одним совершенно неотложным делом было получить согласие Сопротивления на личную помощь Марии. Тогда позже он сможет поставить также и ей в заслугу перед Лит Ахном свою удачу в деле, назвав ее волевым и информированным исполнителем.
Странное дело: он поймал себя на мысли о том, что предполагает совершить нечто, чего раньше смертельно боялся, – сотрудничать с теми, кто вел подрывную деятельность против пришельцев. Равноправие жизни и смерти для него в любом подобном взаимодействии не изменилось; и все же он был полон бодрости и энергии по поводу намеченных планов. По сути он ощущал себя наиболее живым, чем когда бы то ни было за время, прошедшее после высадки алаагов на Землю.
Он был во власти чувства, близкого к триумфу, когда легкий толчок возвестил о приземлении воздушного корабля.
– Выходи, зверь! – приказал пилот.
Шейн подхватил небольшую сумку для путешествий и вышел из корабля, оказавшись в специальном аэропорту исключительно для алаагов, который пришельцы устроили, разрушив центр Лондона. Выйди он отсюда даже в деловом костюме, который был сейчас на нем, это привлекло бы к нему нежелательное внимание.
Он стал искать человека, отвечающего за эксплуатацию и снабжение, и нашел такового – молодого человека с нижнеалабамским акцентом: круглое, почти детское лицо, но взгляд – пристальный, холодный, сделавший бы честь даже алаагу.
– Я прибыл по специальному поручению Первого Капитана, – сказал Шейн, показывая удостоверение курьера-переводчика. – Мне надо выбраться отсюда незамеченным. Нет ли у вас какой-нибудь закрытой машины или фургона, в котором я бы мог скрыться?
Начальник по эксплуатации и снабжению с минуту рассматривал его.
– У нас сейчас уходит микроавтобус с грязным бельем, – сказал он. – Можете уехать на нем. Куда вам надо? Я могу попросить водителя.
– Пусть высадит меня там, где я попрошу, – сказал Шейн.
– Хорошо. Пойдемте со мной.
– Вот здесь, – сказал Шейн водителю микроавтобуса через какие-то десять минут. Машина остановилась, он вышел и подождал, пока она скроется из виду. Потом прошел два квартала и остановил первое попавшееся такси.
– Отель «Шелдон Армз», – сообщил он водителю. – Вы знаете, где это?
– Знаю, – ответил шофер, трогаясь с места. В сущности, гостиница была менее чем в пяти минутах езды.
– Подождите меня, – сказал Шейн, протягивая шоферу пару десятифунтовых банкнот. – Мне надо зарегистрироваться и сразу после этого бежать по делу, а потом снова сюда.
– Хорошо. – Тон водителя стал гораздо более приветливым с появлением десятифунтовых банкнот. Шейн вошел внутрь.
– Шейн Эверт, – сообщил Шейн дежурному администратору. Количество купюр, которые он ненавязчиво подтолкнул через стойку к клерку, значительно превышало то, что он дал водителю. – Я не заказывал номер, но бывал здесь раньше. Мне особенно по душе номер двести двадцать один. Вы полагаете, я смогу его получить?
Клерк взглянул на деньги на стойке. Шейн добавил еще купюру.
– Думаю, это можно устроить, сэр, – произнес клерк, сгребая деньги тем же жестом, каким можно было бы сметать пыль со стойки. – Это займет несколько минут, максимум двадцать…
– Отлично, – сказал Шейн, отворачиваясь. – Мне надо выйти на некоторое время. Сейчас я зарегистрируюсь, но принесу багаж позже, когда вернусь.
– Разумеется, сэр.
Шейн расписался в регистрационной книге и вернулся к ожидающему такси.
– Мне надо кое-что купить, – сообщил он водителю. Они разыскали магазин, торгующий подержанной одеждой.
– Мне нужен двухцветный плащ пилигрима, – сказал Шейн маленькому человечку средних лет за прилавком. – 
Голубой с одной стороны, коричневый с другой. – Он раскрыл ладонь над прилавком, и на этот раз в ней была пара золотых слитков, валюта, в которой алааги платили членам корпуса и немногим другим. Он увидел, что человечек не сводит с них глаз.
– Мне надо отнести их в заднюю комнату, чтобы разменять, – сказал он Шейну.
– Да, конечно, – согласился Шейн.
Такие золотые слитки попадали к обычным людям только через руки тех, кто работал на чужаков или действовал через черный рынок, продавая предметы роскоши таким же теневым дельцам. Весть о его покупке быстро достигнет местного штаба Сопротивления.
Человечек пропал за дверью позади прилавка. Он отсутствовал минуты четыре или пять и вернулся с плащом, соответствующим описанию Шейна, и пригоршней банкнот и монет.
– Это подойдет, сэр? – спросил он, выкладывая все это на прилавок перед Шейном.
– Вполне, – сказал Шейн. – Будьте так добры, заверните плащ и доставьте его в номер двести двадцать один отеля «Шелдон Армз» сегодня после обеда.
– С удовольствием, сэр.
Шейн вышел из магазина и снова сел в такси.
– Обратно в «Шелдон Армз», – сказал он водителю.
В своем номере, носившем некоторые признаки поспешного выселения предыдущего жильца, Шейн заказал еду, поел и потом улегся на постель, размышляя и выжидая. Было только два часа с небольшим, когда в дверь постучали.
– Для вас доставка, сэр, – произнес голос за дверью. Он мгновенно очутился на ногах, двигаясь неслышно, как мог. Отступив в темный угол комнаты, он встал спиной к окну и натянул на голову капюшон плаща, опустив края капюшона, чтобы спрятать лицо в тени. Он не говорил ни слова.
Он ожидал по меньшей мере еще одного стука в дверь, но послышался неожиданный треск ломающегося дерева, когда замок подался, и двое крупных мужчин ворвались в комнату. Они уставились на пустую постель, осмотрелись кругом, в первый момент просто не признав в нем человеческую фигуру – он стоял совершенно неподвижно в тени угла. В это мгновение в комнату вошел третий человек. Это был мужчина по имени Питер, говоривший по-итальянски с английским акцентом, – руководитель группы, похитившей Шейна в Милане.
– Я-то 
думал, 
это твоя родина, – сказал ему Шейн. При звуках голоса Шейна они его заметили. Прежде чем они успели пошевелиться, он продолжал:
– Я Пилигрим. Я поговорю с тобой, Питер, только с тобой. Вели всем уйти.
Был момент, когда, казалось, могло случиться все что угодно. Двое великанов посмотрели на Питера.
– Хорошо, – сказал Питер после минутного раздумья. – Уходите оба и почините дверь. Но ждите тут же, в коридоре. – Он прямо взглянул на Шейна и добавил: – Хорошо, если то, что ты скажешь, будет стоящим.
– Так и есть, – откликнулся Шейн. – Я собираюсь вам помочь. Я знаю алаагов и их слабости. И могу подсказать вам, как бороться с ними. – После всего сказанного остальное легко слетало с губ. – Я, пожалуй, смогу рассказать вам, как совсем избавиться от них. Но ты – единственный, кто должен услышать мои слова или знать, кто я такой.
Питер с минуту смотрел на него с озадаченным выражением. Потом повернулся к двум мужчинам, занимающимся дверью.
– Лучше подождите-ка внизу, в холле, – сказал он. – Это приказ.
Он с улыбкой повернулся к Шейну. Это была улыбка искренней радости.
– Хорошо, что ты с нами, – сказал он. – Ты даже не знаешь, насколько это хорошо.
•••
Глава восьмая
•••
Их было четырнадцать человек, собравшихся в небольшом складском помещении вокруг стола, составленного из двух маленьких столов.
Это были лидеры Сопротивления региона Большого Лондона, как утверждал Питер. Но Шейн сомневался на этот счет. Сам Питер, без сомнения, входил в руководство, будучи влиятельной фигурой, хотя оказалось, что он не является местным лидером миланской группы, похитившей Шейна после того, как он спас Марию от алаагов. Марии, которую он надеялся каким-то образом спасти именно от такой вещи, там не было.
Комната освещалась не электричеством от велосипедного генератора, а керосиновыми лампами, стоящими на длинном рабочем столе, – лампами, фитили которых шипели и мерцали под стеклянными колпаками. Свет от них казался не менее ярким, чем от такого же количества стоваттных электрических лампочек, поэтому Шейн натянул края капюшона налицо.
Остальные, и Питер в том числе, уже сидели за столом. Только Шейн оставался стоять. Ему никогда в жизни не доводилось делать ничего подобного, и в этот момент он ощущал внутри пустоту – чувство изолированности, завладевшее им, как только он увидел этих людей.
– Тебе надо будет убедить их, – сказал ему Питер по дороге на эту встречу.
Но такого рода конфронтация была вовсе не для него. Он инстинктивно понимал это. Он всегда старался избегать толпы и сборищ. Он был одиночкой и мог с успехом вести разговор или спор один на один, но никогда не испытывал желания обращаться ко многим людям сразу. Оказаться в такой ситуации было своего рода насмешкой, если принять во внимание его инстинкт избегать группировок и организаций. Похоже, события стремятся увести его от этого инстинкта с того самого момента, когда он нацарапал фигурку Пилигрима на стене в Аалборге.
Единственный шанс, подумал он, глядя на их лица, – это быть самим собой, дать свободно излиться словам и не пытаться спрятать свою особую суть. Он никогда не сможет быть одним из них, поэтому не стоит и пытаться. У него никогда это не получалось в детские годы и в школе, не получится и сейчас. Может, хотя бы некоторые из них поймут, что значит быть другим и выделяться из общей массы людей.
– …Мы здесь в полной безопасности, – говорил Питер с дальнего конца самодельного стола для переговоров, глядя на Шейна, стоявшего у противоположного конца. – Можешь сейчас снять капюшон, чтобы все увидели тебя. Садись.
– Нет, – произнес Шейн.
Отрицание было рефлекторным – едва не инстинктивным в желании защититься. Но в тот момент, когда слово слетело с губ, Шейн точно знал, почему произнес его.
Он увидел, что все в упор смотрят на него.
– Найди я какой-то способ, – сказал он, нарочито обращаясь к Питеру и продолжая стоять, – я бы стер свою внешность из вашей памяти. Я знаю алаагов лучше, чем кто-либо из вас. Можете этому верить или нет – это ваше дело. Если вы в это поверите, то поймете, что выиграете от сотрудничества со мной; но я потеряю все, если один из вас когда-то окончит свою жизнь, перед тем опознав меня. Так что либо я буду вести с вами дела, не открывая лица, либо не буду вовсе.
– В таком случае, какие же дела мы собираемся вести вместе? – спросил Питер. – Именно это мы хотим услышать.
Сидя на дальнем конце стола, Питер не очень-то походил на человека, наделенного властью над всеми присутствующими, некоторые из которых вступили уже во вторую половину жизни и больше походили на лидеров, чем он. По-мальчишески круглолицый и круглоголовый, с короткими прямыми волосами, на вид лет двадцати с небольшим, он был все же, видимо, старше, судя по авторитету, которым пользовался у этих людей, а также у тех, с которыми Шейн видел его в Милане.
– Я собираюсь предложить вам план избавления от алаагов, – начал Шейн. – То самое, что вы и другие вроде вас пытаются сделать со времени высадки пришельцев, но без особого успеха, если не считать посиделок и разговоров или разрисовывания стен…
За столом послышался ропот, напоминающий ворчание. Лица не выражали приветливости.
– Нравится вам или нет, но это факт, – сказал Шейн. – Повторяю, я знаю алаагов. С моей помощью у вас появится надежда. Без меня у вас не больше того, что вы имели всегда, – а это совсем ничего. Ваше положение здесь не внушает энтузиазма. Я много думал, прежде чем решиться снова пойти на контакт с людьми.
Он помолчал. Никто не заговорил.
– Хочу, чтобы вы полностью уяснили себе ситуацию, – продолжал он. – Я могу вам помочь, но мне придется жизнь на это положить. Я знаю. Вы все делаете то же самое. Но вы сделали свой выбор. Для меня работать с вами означает рисковать так, как никому из вас, и от вас зависит, пойду ли я на это. Это зависит, в сущности, от того, сможем ли мы договориться работать вместе на моих условиях.
Он снова помолчал.
– Вы похожи на шпиона чужаков, – сказал человек лет сорока с лишним, с тяжелой челюстью, сидящий слева от Шейна, посредине стола. Шейн рассмеялся, и горечь этого смеха поднялась из желудка в горло подобно изжоге.
– Вот прекрасный пример того, почему вам никогда не удавалось самостоятельно совершить нечто значительное против алаагов и никогда не удастся, – заметил он. – Именно ваша позиция делает вас беспомощными там, где дело касается чужаков. Вы никак не можете отказаться от мысли, что равны им, с той только разницей, что они имеют колоссальные преимущества в технологии над всем, что когда-либо создало человечество. Вы думаете, что они, в основном под броней и без оружия, нам ровня…
– А что, разве нет? – прервал его мужчина с тяжелой челюстью. – Всего лишь чуть больший рост и лишние мускулы – в этом вся разница, а ведут себя, как будто они боги, а мы – грязь у них под ногами!
– Возможно. – Шейн покачал головой. – Дело не в том, – сказал он, – равны ли вы им на самом деле, а в том, что вы думаете, что равны. В результате вы считаете само собой разумеющимся, что они думают о вас то же самое, а это настолько далеко от их образа мыслей, что им трудно было бы понять, как вы могли вообразить нечто подобное. – Он сделал паузу. Доходит ли до них хоть какой-то смысл? Он продолжал: – Для вас имело бы смысл послать шпиона на поиск возмутителей спокойствия среди подчиненного народа. Для них… вы бы послали лабораторную мышь шпионить за другими мышами? Может ли мышь быть шпионом? А если да, то что могла бы она сообщить вам, кроме того, что другие ее сородичи находятся в комнате, – а вы об этом и так знаете. Рано или поздно с помощью яда или мышеловок вы отделаетесь от мышей, так зачем заниматься чепухой и посылать такого же зверя, чтобы «шпионить» за ними?
Шейн перестал говорить. Сидящие вокруг стола смотрели на него и долго хранили молчание. Потом заговорил Питер.
– Прошу прощения, соратники по Сопротивлению, – начал он. – Я пригласил вас сюда на встречу с этим человеком, называющим себя Пилигримом, потому что считал, что он может быть полезен в нашем деле. Я все еще так думаю. Очень полезным. Но я понятия не имел, что он начнет с того, что станет оскорблять нас. По сути дела, я не вижу причины и смысла в его поведении, даже сейчас. В чем дело, Пилигрим?
– Дело в том, что наш разговор не имеет смысла, пока мне не достучаться до вас на том уровне, где ваше сознание было зашорено с самого начала, – отвечал Шейн. – Вам придется взглянуть в лицо некоторым фактам и избавиться от определенных иллюзий, и первая из них – это мечта о том, что однажды вы сможете сразиться с чужаками и победить их. Запомните: будь на Земле только один алааг, окруженный стеной из живой человеческой плоти, обновляемой с той же скоростью, с какой он убивал бы этих людей, вы не смогли бы даже сдержать его, не то что – победить.
– Будь он только один, все равно стоило б затевать дело, – выкрикнул маленький человечек со сморщенным, как высушенное яблоко, лицом, сидящий за мужчиной с тяжелой челюстью.
– Это верно, – сказала тучная женщина с обвисшими щеками. – Рано или поздно у его оружия должно иссякнуть питание.
– Вы знаете наверняка, что должно иссякнуть, или только предполагаете? – парировал Шейн. – Понимаете? Это человеческое предположение. Я живу с алаагами более двух лет и не стал бы утверждать, что у них что-то может иссякнуть. Нет, по сути дела, я предполагаю, что их энергия может кончиться после того, как погибнет последний житель Земли.
– Тогда что вы пытаетесь внушить нам? – спросил мужчина с тяжелой челюстью. – Что мы не можем победить?
– Только не в открытом бою с ними, нет. Никогда, – сказал Шейн. – Вы никогда не сможете уничтожить алаагов. Но что вы можете сделать – это хитростью заставить их покинуть нашу планету и отправиться в другое место.
– Отправиться в другое место? Куда? – Женский голос раздался справа от Шейна, и он, пока переводил взгляд, не успел понять, какая из трех сидящих рядом с ним женщин говорит.
– Кто знает? – вымолвил Шейн. – Туда, где они найдут другую расу для порабощения, которой более выгодно владеть, чем нами.
Мужчина с тяжелой челюстью фыркнул и откинулся в кресле.
– Просто попросить их убраться, полагаю? – сказал он.
– Нет, – ответил Шейн. – Гораздо больше. Чтобы совершить задуманное, придется сделать многое – и это будет трудная и опасная работа.
Он помолчал и обвел взглядом всех сидящих за столом.
– Теперь скажите мне, – медленно произнес он. – Вы были готовы отдать свои жизни в борьбе с алаагами, если бы имелся какой-то реальный план. Вы все еще готовы сделать это?
Все молчали, но выражение лиц было красноречивее ответа.
– Хорошо, – вымолвил Шейн. – Тогда приступим. То, что я вам предложу, может не получиться. Но может и получиться, ибо это больше того, что способны были придумать вы или ваши соратники за два с половиной года. И повторяю: чтобы был шанс воспользоваться этим, вы должны принять меня таким, какой я есть – не задавая вопросов о моей персоне, – и верить тому, что я рассказываю об алаагах. Неужели это не стоит вашего внимания, если есть хотя бы один шанс на успех того, что вы так долго и безуспешно пытаетесь совершить?
Тишина, потом раздался голос человека с тяжелой челюстью:
– Вы должны обосновать причины, которые заставят нас пойти с вами.
– Хорошо, – сказал Шейн. – Вот что. Вы не в состоянии бороться с алаагами самостоятельно. Но если вы прислушаетесь ко мне, думаю, я смогу показать вам, как заставить их бороться против себя самих, используя в своих целях то, кем они являются на самом деле, и то, что у них на уме.
Никто не проронил ни слова.
– Ну что? – спросил Шейн через минуту. – Это достаточное основание, чтобы поверить моим словам?
Питер тоже ничего не говорил. Он продолжал сидеть как-то неловко, боком, скрестив ноги. Казалось, он вот-вот улыбнется.
– Хорошо, – проговорил наконец человек с тяжелой челюстью. – Послушаем тебя. Если смогу поверить, то пойду с тобой.
Медленно, один за другим, сидящие за столом невнятно произносили слова согласия.
– Кто-то по-прежнему не готов слушать и признать, что я знаю, о чем говорю? – спросил Шейн.
Ни один не пошевелился и не заговорил.
– Отлично, – сказал Шейн. – Теперь вернусь к тому, о чем говорил в самом начале. Вы привыкли считать алаагов ровней себе и предполагали, что и они считают так же. Это неверно. Они называют вас зверями и не только считают таковыми, но и не могли бы себе представить что-либо другое. И еще, в противоположность вашим убеждениям, причина того, что они думают так, – вовсе не в их превосходстве в боевой технике и доспехах, они принимают это как должное, как некое данное преимущество высших существ вроде них самих. – Он помолчал, улыбаясь. – Вы хоть понимаете, почему они так мало о вас думают? Настолько мало, что фактически даже не сделали серьезной попытки избавиться от вам подобных – тех, кто собирается группами, чтобы разработать план борьбы против них?
– Погодите немного, – сказала тучная женщина, – не хотите же вы сказать, что они не собираются избавляться от нас, людей Сопротивления?
– Разумеется, да – когда натыкаются на ваши рисунки на стенах или нарушение одного из своих законов. Но они знают, а вы – нет, что вы не в состоянии нанести им ощутимый вред. Поэтому ваша конспирация и организационные действия по большей части не нужны. Алааги уничтожат вас, когда раскроют, но не потому, что считают опасными, а потому, что считают ненормальным любого, кто не подчиняется закону; а ненормальные животные должны быть уничтожены прежде, чем заразят себе подобных. Вот и все.
Он помолчал, чтобы дать им еще одну возможность возразить. Никто не заговорил.
– Давайте вернемся к вопросу о том, почему алааги считают само собой разумеющимся, что вы – низшая раса животных. С их точки зрения, все признаки указывают на это. До их пришествия преступления были обычной вещью во всех частях нашего света. Для алаага любое преступление – даже крошечная ложь – немыслимо. Вы знаете почему?
– Мы не знали, что они не лгут, – вставил Питер.
– Зато я знаю, и вам лучше уж поверить мне на слово, – сказал Шейн. – Лгать, не подчиняться приказу, делать нечто, считающееся запретным, для них немыслимо, поскольку идет вразрез с выживанием их расы. И именно такое выживание, а не выживание любого из них в отдельности, является главной заботой каждого из них. Там, где у нас, людей, срабатывает инстинкт самосохранения, у них работает рефлекс сохранения расы.
– У нас, говоришь ты, инстинкт, а у них – рефлекс? – спросил Питер.
– Правильно. Потому что у них это нечто, выработанное за последние несколько тысячелетий, чтобы выжить. Думаю, в давние времена у них этого не было. Но это было до того, как их прогнало с родных планет какое-то племя, численность и мощь которого превосходили даже их собственные.
– Кто это был? – поинтересовался человек с тяжелой челюстью.
– Не знаю, – ответил Шейн. – Мне не удалось узнать всю историю. У меня сложилось впечатление, что они скорей были похожи на пчелиный рой, чем на племя животных. Но это всего лишь догадка. Из того, что я понял, алааги в то время упорно сопротивлялись, имея при себе то же вооружение, что и сейчас, но проиграли, поскольку тогда были народом с разнообразными видами деятельности, как и мы. Только горстка их была обученными бойцами – хотя всем приходилось сражаться, пока в конце концов они не были вынуждены повернуться и бежать. С тех пор они стали чем-то вроде межзвездных цыган, и постепенно отказались от всех профессий, кроме одной. Теперь каждый из них – боец, и как раса в целом они живут в страхе преследования и нападения со стороны тех, кто изгнал их с родных планет.
– Если принять все это за правду, – сказал Питер, – то каким образом знание этого нам поможет? Мне кажется, ты только что доказал, что пришельцы стали менее уязвимыми, а не наоборот.
– Нет, – возразил Шейн, – поскольку, превратившись в расу одних только воинов, они остались без особей, выполняющих различные рабочие функции. Они разрешили эту проблему путем завоевания других миров, в каждом из которых жила раса, разработавшая некую технологию, но не являвшаяся «цивилизованной» по понятиям алаагов. Например, наша планета. Эти покоренные расы заполняли вакуум рабочих мест. Их можно было заставить обеспечивать потребности не только алаагов, но и определенного числа владык алаагов. Таким образом проблема была решена.
– Как говорит Питер, – послышался женский голос, который Шейну не удалось раньше идентифицировать; на этот раз он быстро повернул голову, чтобы увидеть ее. Это была высокая темноволосая молодая женщина, сидящая справа от него через три стула. – Каким образом это делает их уязвимыми?
– А как же, – сказал Шейн, – ведь контролировать подчиненную расу вроде нашей и заставлять ее производить для них материальные блага означает, что большая часть алаагов должна тратить на это почти все свое время. Если угодно – называйте это экономикой власти. Большой объем материальных благ требует много времени и больших усилий для обеспечения контроля над нами.
– Но что мы могли бы сделать в связи с этим? – спросил мужчина с тяжелой челюстью.
– Сделать так, чтобы обеспечение контроля стало слишком дорогим, – ответил Шейн.
– Как?
Шейн перевел дух.
– Вот это, – сказал он, – я расскажу вам только после того, как уверюсь в том, что вы понимаете алаагов и меня, и после организации всемирной структуры участников Сопротивления, когда мы сможем действовать сообща и одновременно – как и надлежит в свое время. Пока достаточно того, что я вам рассказал.
– Вы не вправе оставлять нас с этим, – сказала тучная женщина. – Вы так и не представили нам никакого доказательства, никакого реального основания поверить вам.
Шейн колебался.
– Хорошо, – сказал он. – Расскажу вам еще кое-что. Прямо сейчас, в этом городе, алааги запускают опытную программу, подразумевающую назначение губернатора из людей в Британии, Ирландии и на соседних островах – губернатора, вместе со своим штатом отвечающего перед алаагами за все производство своего региона и наделенного полномочиями алаагов проводить в жизнь любые правила или законы по своему усмотрению. После встречи с вами я сразу направляюсь в новый штаб этого губернатора.
Последовала долгая пауза, во время которой сидящие за столом таращились друг на друга.
– Эта затея никогда не осуществится, – сказал мужчина с тяжелой челюстью. – Мы позаботимся о том, чтобы дело с этим губернатором застопорилось.
– Ни в коем случае, – сказал Шейн. – Совсем наоборот. Вы будете активно сотрудничать, если хотите стать частью того, что я задумал. Мы собираемся сделать вот что: взять в свои руки контроль над этой организацией – а это вполне возможно, поскольку в ее штат будут входить люди, – и использовать ее, а не разрушать. Ибо теперь, при условии, что вы привыкнете к мысли о том, что никогда не сможете выиграть, идя против алаагов напролом, мы вместе совершим первый шаг. А пока я оставлю вас, чтобы вы все обдумали. Помните: единственный способ – это заставить алаагов уничтожить самих себя.
Шейн перестал говорить и отошел на шаг от стола.
– Питер, – сказал он, глядя на того в упор, – нам с тобой надо поговорить отдельно.
Питер шел к нему вдоль стола, за спинами тех, кто уже тоже стоял, оживленно разговаривая с ближайшими соседями.
– Есть ли у тебя какое-нибудь транспортное средство? – тихо спросил Шейн Питера, когда тот подошел.
– Да. Машина на улице, – ответил Питер. Он осклабился. – И у меня не только разрешение ездить по городу, но и полный бак бензина.
– Тогда ты сможешь отвезти меня в нужное место, а по пути поговорим, – вымолвил Шейн. – Мне надо отчитаться в том Губернаторском Блоке, о котором я вам рассказывал. Дам тебе адрес.
Уже в машине, едущей по улицам, которые начали маслянисто блестеть под свежим, легким дождем, Шейн взглянул на профиль Питера, вырисовывающийся рядом с ним на фоне мокрого окна.
– Ну что? – спросил Шейн. – Убедил я их?
– Ты оставил им чертовски ничтожный выбор, – сказал Питер. – Что до какой-нибудь специальной информации, так ее не было.
– Чего ты ждешь, когда вводишь меня в комнату, полную работающих на тебя людей, и говоришь, что они лидеры независимых ячеек Сопротивления? – ответил Шейн.
– А ты думаешь, это не так? – Тон Питера был осторожным.
– Я знаю, что не так. Первое – они поддавались тебе и ждали твоего руководства; второе – ты не смог бы настолько быстро собрать группу единомышленников, чтобы выслушать кого-то, о ком им ничего не известно и кого ты сам почти не знаешь.
– Я могу, – пробубнил Питер, – в определенных кругах иметь больший вес, чем ты думаешь.
– Даже если и так, давай не будем терять на это время, – сказал Шейн. – Мне нужно обсудить с тобой две вещи. На каких языках, кроме своего родного итальянского, говорит Мария – та девушка из Милана, которую я спас?
Питер бросил на него острый взгляд.
– Не знаю наверняка, – медленно произнес он. – Полагаю, языки, на которых говорит большая часть образованных европейцев. Английский, с акцентом. В ее случае почти наверняка – хороший французский, немецкий неведомого качества и еще много других языков в той или иной степени. А что?
– Мне может понадобиться помощник, участник Сопротивления. Это должен быть один из тех, кто видел мое лицо, чтобы сократить до минимума число знающих меня; и я хочу добиться того, чтобы ее приняли в Корпус курьеров-переводчиков в качестве лица с необычными способностями к языкам. Из всех, видевших меня в Милане, только ты и она – подходящие кандидатуры, и я воздаю тебе должное, но ты слишком значителен, чтобы играть при мне вторую скрипку.
– Спасибо на добром слове, – пробормотал Питер, умело направляя маленький автомобиль по почти пустынным, скользким от дождя улицам. – Не думаю, что Милан захочет отпустить ее. И потом не знаю, согласится ли она работать с тобой.
– Лучше бы ей согласиться, да и им тоже, – сказал Шейн. – Теперь по другому вопросу. Помимо человека, работающего непосредственно со мной, мне нужен будет связной с Высшим Советом Сопротивления, или как там он будет называться. Я хочу, чтобы этим связным был ты.
– Еще раз благодарю.
– Не стоит благодарности. Получилось так, что ты был первым лидером Сопротивления, которого я встретил; и у тебя такая же квалификация, как у Марии; и ты видел, как я выгляжу. Но я в конечном итоге хочу, чтобы ты руководил именно этим Высшим Советом и мы оба между собой принимали решения и действовали согласно этим решениям без необходимости голосования по каждому вопросу и споров по поводу деталей.
– Понимаю, – сказал Питер. Почти машинально он плавно завернул за угол.
Исподтишка наблюдая за попутчиком, Шейн почувствовал облегчение. Он и раньше догадывался, что Питер честолюбив. Его теперешняя реакция, казалось, подтверждала эту мысль.
– Первое, что тебе надлежит сделать, – сказал Шейн, – это собрать совещание всех представителей других наций, которых можно назвать лидерами Сопротивления…
При этом Питер издал какие-то звуки, напоминающие фырканье.
– Ты в своем уме? – взорвался он. – Ты что – думаешь, что натолкнулся на всемирную организацию, сформированную на основе строгих военных законов? Сопротивление – игра, в которую может играть любой…
– Я знаю, на что натолкнулся, – прервал его Шейн. – Но нам понадобится в конечном итоге нечто близкое к такого рода организации, и ты поможешь сформировать ее. Тогда, если национальные лидеры групп Сопротивления здесь и в Европе отсутствуют, попросту их не существует, кого мы сможем собрать на сходку европейских лидеров? Поскольку нам нужно именно это.
– Зачем?
– В конечном итоге для оказания объединенного давления на алаагов, чтобы заставить их покинуть нашу планету.
– Знаешь, – сказал Питер, искоса взглянув на него, – ты говоришь чепуху. Это могло бы сойти для тех людей, с которыми мы недавно расстались. Но тебе придется сначала убедить меня, что ты не сумасшедший и не мошенник.
– Смехотворное утверждение, – вымолвил Шейн. – Оно заключает в себе вопрос, на который ты уже дал себе ответ, когда просил меня снова связаться с тобой в Милане; к тому же только что я смог рассказать тебе и остальным о происходящем на вашей территории, о чем вы должны были бы знать, но не знали, – о назначении нового губернатора. Я – связующее звено между вами и штабом алаагов – нечто такое из ряда вон выходящее и ценное для вас, о чем вы не могли и помыслить. Ты это понимаешь. Я тоже. Поэтому вы примете меня на моих условиях или совсем не примете. И ведь ты не глуп. Когда я утверждаю, что действую и разговариваю с вами таким образом потому, что понимаю алаагов на несколько порядков лучше, чем любой из вас, ты должен уразуметь, почему я говорю правду, и принять мои слова на веру, пока не получишь дальнейшие свидетельства, позволяющие меня судить.
– Но ты хочешь, чтобы мы слепо шли за тобой, – сказал Питер.
– Верно. Это для меня единственный безопасный способ. Таковы мои условия, по меньшей мере для начала, – отвечал Шейн, теряя терпение. – Послушай, если уж нет ничего похожего на международную организацию Сопротивления, ты все же должен знать авторитетных людей на континенте, с которыми я мог бы поговорить. Прав я или нет?
– Что ж, – медленно произнес Питер. – В каждом большом городе есть крупный деятель Сопротивления. Анна тен Дринке в Амстердаме, Альбер Дезуль в Париже и так далее. Мы можем пригласить их встретиться с нами, но…
– Хорошо. Позаботься об этом, – сказал Шейн. – Я хочу, чтобы они собрались здесь не позже чем через две недели.
– Две недели! Почти неделя уйдет на то, чтобы связаться с ними. Невозможно сделать это за такое короткое время…
– Тем лучше, – мрачно произнес Шейн. – Предполагается, что я пробуду здесь только три недели; и даже при этом может произойти нечто, что заставит Первого Капитана отозвать меня раньше. Учитывая неизбежные задержки, мы можем дать каждому из них самое большее две недели.
– И другое, – столь же мрачно проговорил Питер. – Кто сказал, что они приедут? Ни у одного из них нет оснований пускаться в рискованную поездку. Они ведь ничего о тебе не знают. Я могу, конечно, пригласить их, но появись кто-то, это будет чудом.
– Твоя проблема – убедить их приехать, – сказал Шейн, – Если они – люди, заслуживающие своей репутации, то должны быть достаточно умными, чтобы увидеть преимущества иметь на своей стороне человека вроде меня – как увидел ты. Думаю, если ты расскажешь им о том, каким образом я могу добыть информацию из штаба алаагов – но не говори им ничего лишнего обо мне, – то некоторые из них приедут сюда. Тем, которые не приедут, придется пожалеть об этом и надеяться позже примкнуть к победившему движению. А что насчет Марии – как скоро ты сможешь ее сюда вызвать?
Питер ответил не сразу.
– Не думаю, что она тебе действительно нужна, – сказал он в конце концов.
– На самом деле нужна, – промолвил Шейн. – Но не будем обсуждать эту проблему.
– Но ведь, – сказал Питер, – я не могу просто свистнуть, чтобы она появилась здесь. Ситуация с ней такая же, как с лидерами, которых ты собираешься позвать. Я могу послать ей сообщение со словами о том, что она тебе нужна и ее просят приехать. Я не знаю, захочет ли она приехать. Я не уверен, что друзья в Милане одобрят ее отъезд. По меньшей мере три дня уйдет на доставку сообщения. Мы не доверяем почте…
– И напрасно, – устало проговорил Шейн. – Почта столь же надежна, как и сумка курьера. У алаагов нет времени или интереса – ты помнишь, что я говорил вашим людям о мышах, – отслеживать всю почту в надежде схватить нескольких участников Сопротивления или других помешанных животных. Но делай как знаешь.
– Мы передаем депеши из рук в руки, потом на небольших судах они переправляются через Ла-Манш на континент и так далее, – с ноткой упрямства в голосе продолжал Питер. – В любом случае это займет три дня.
– Появится Мария – постарайся доставить ее сюда, – сказал Шейн. – Она мне нужна. Она нам нужна…
– Приехали, – прервал его Питер, нажимая ногой на тормоз.
– Не останавливайся! – быстро проговорил Шейн. Он бросил взгляд на здание, на которое Питер указал взмахом руки. Это было большое кирпичное здание со входом во внутренний дворик, там виднелись припаркованные автомобили. – Сверни за угол и высади меня, чтобы я вернулся пешком.
– В чем дело? – спросил Питер, тем не менее нажимая на газ. – Самое большее, до чего они могут додуматься, увидев тебя, это то, что ты приехал сюда на одном из частных такси. В наше время таких много. Любой с бензином, кому нужны деньги на вещи с черного рынка…
– Дело не во мне, а в тебе, – сказал Шейн. – Один из охранников может быть поставлен только для наблюдения и может опознать тебя как члена группы Сопротивления.
– Меня? – загоготал Питер. – Заподозри меня один из этих негодяев из Внутренней охраны, меня бы схватили много месяцев, а то и лет тому назад.
– Вот еще один пример незнания того, как работают алааги и их служащие, – сказал Шейн. – Любой опытный охранник стремится выследить человека, подлежащего аресту, и хранит эту информацию, пока она ему не потребуется, – либо для того, чтобы выслужиться перед начальством, либо чтобы сгладить какие-то нарушения правил, на которых его поймали. Это не всегда оправдывает себя, но большинство охранников в возрасте накапливают довольно много таких сведений. Можешь высадить меня здесь.
Они были за углом здания. Питер остановил машину у мокрого поребрика. Шейн вышел.
– Не забудь, – сказал он перед тем, как захлопнуть дверцу машины, – отправь это сообщение Марии прямо сейчас и самым быстрым известным тебе путем.
– Сделаю, – пообещал Питер. – Но как я тебе уже говорил, это самое большее, что я могу.
– Просто делай свое дело – и надейся ради собственного блага, а также моего и блага всех остальных, что она будет здесь вовремя и поедет со мной в штаб алаагов, – сказал Шейн.
Он вытащил свой посох с заднего сиденья, куда еще раньше положил его, натянул капюшон пониже на лицо и побежал под все еще падающим легким дождем к углу здания.
Он повернул ко входу во внутренний дворик в поисках какого-нибудь укрытия от дождя, а затем поспешил через открытое пространство мимо дюжины людских машин и двух сверкающих ртутным блеском транспортных средств алаагов. После чего преодолел несколько каменных ступеней вверх, ведущих к тяжелой двери, которая автоматически распахнулась перед ним. Войдя внутрь, он оказался между двумя розовощекими гигантами Внутренней охраны.
Ни один из них не сделал движения, чтобы остановить его. Эта дверь управлялась алаагской системой и не открылась бы, если бы эта система не определила его права на вход. Пройдя еще несколько шагов, он оказался в чем-то вроде небольшого гардероба или прихожей, а оттуда попал в большое фойе с мраморным полом и темными деревянными панелями на стенах. Справа от него оказалась стойка с лейтенантом Внутренней охраны, а впереди слева широкая дубовая лестница вела на верхний этаж. В стене напротив лестницы была дверь лифта для пользования алаагов. Лейтенант за стойкой взглянул на остановившегося перед ним Шейна.
– Шейн Эверт? – автоматически спросил офицер, считывая имя и фамилию с экрана, вмонтированного в стол.
– Да, – ответил Шейн. Вопрос и ответ обычно фиксировались как пароль и отзыв в качестве справки для хозяев и аппаратуры, находящейся в их пользовании.
– Мы вас ждали. – Лейтенант был одного роста с двумя охранниками у двери, но более хрупкого телосложения и выглядел моложе их. – Если желаете присесть вот здесь… – он кивнул на скамейки у стены напротив его стола, – через минуту кто-нибудь спустится, чтобы заняться вами.
Английский акцент, сама ситуация – все было таким нормальным, доалаагским в отношении сказанного и сделанного, что Шейн был на какое-то мгновение тронут почти до слез.
– Спасибо, – сказал он, усаживаясь на скамью. Менее чем через пять минут по лестнице спустился и приветствовал Шейна полковник Внутренней охраны – высокий, костлявый, узколицый человек сорока с небольшим лет с тщательно причесанными прямыми седыми волосами.
– Я полковник Раймер, – сказал он, протягивая Шейну руку для рукопожатия. – Мы рады вас видеть. Непогрешимый господин Лаа Эхон заинтересован в том, чтобы как можно скорее увидеться с вами.
– Вы имеете в виду, прямо сейчас? – спросил Шейн, ибо для него ничего необычного не было в том, чтобы его провели к одному из чужаков сразу по прибытии, несмотря на то что, как правило, заставляли ждать по меньшей мере час.
– Если у вас презентабельный вид. – Полковник Рай-мер обежал взглядом плащ и посох Шейна. – Не уверен по поводу вашего одеяния. Что скажете?
– Достаточно презентабельный для того, чтобы быть допущенным к Первому Капитану, как это было в штабе, – произнес Шейн.
– Тогда все в порядке, – заключил Раймер.
– Лаа Эхон придает значение внешнему виду? – спросил Шейн. – Я встречался с ним лишь однажды, и он ничего не сказал мне по этому поводу.
– Может быть, вам повезло. Может, у вас было все в порядке, – сказал Раймер. – Он любит, чтобы все было как надо.
– Спасибо, что сказали, – произнес Шейн. Раймер пожал плечами.
– Вы сами просили.
Они дошли до верха лестницы. Потом свернули направо в коридор, увеличенный до удобных алаагам размеров, и подошли к двери в дальнем его конце. Раймер прикоснулся к двери указательным пальцем.
– Войдите, – послышался голос алаага.
Они вошли в комнату, не столь обширную, как кабинет Лит Ахна, но все же большую, с затемненными окнами, покрытыми по большей части настенными экранами. По одну сторону от входа за письменным столом сидел алаагский офицер двенадцатого ранга. Прямо впереди за таким же столом сидел Лаа Эхон.
– Это курьер-зверь? – спросил Лаа Эхон Раймера.
– Да, непогрешимый господин, – отвечал Раймер.
– Ты тоже можешь остаться на минуту. Курьер-зверь – как там тебя называет Первый Капитан? – Шейн-зверь, можешь подойти к столу, сюда.
Шейн прошел вперед и оказался на установленном расстоянии в два шага – алаагских шага – от стола Лаа Эхона. Его изучал алааг с большим белым лицом, худощавым по алаагским стандартам.
– Да, – произнес Лаа Эхон через мгновение. – Я почти узнал тебя. Ты стоишь с выражением, немного отличным от других зверей, с которыми я встречался. Не знаешь ли, твоя матка или отец-производитель отличались особой манерой стоять?
– Не знаю, непогрешимый господин, – ответил Шейн.
– Не имеет значения. Но было бы удобно отличать тебя по внешнему виду. У меня наметанный взгляд на зверей, и я часто могу отличить одного от другого. Ты встретился с полковником Раймером-зверем; а теперь будешь иметь дело с Мела Ку, двенадцатого ранга, моим адъютантом, который сидит в моем кабинете.
Шейн повернул голову, чтобы встретиться взглядом с черными глазами чужака, сидящего за другим столом.
– Почту за честь встретиться с безупречным господином, – проговорил он.
Мела Ку не ответил и не изменил положения. Он вернулся к своей работе. Лаа Эхон положил ладонь на пояс, но немного помедлил.
– Поговорю с этим зверем наедине, – сообщил он другому алаагу. – У вас есть с собой прибор для уединения, Мела Ку?
– Есть, непогрешимый господин. – Адъютант встал из-за своего стола, подошел к столу Лаа Эхо на и вынул из собственного пояса маленький, плоский, казалось металлический, прямоугольник, который вручил Лаа Эхону. В больших пальцах алаага он выглядел как визитка, хотя занял бы всю ладонь Шейна. Мела Ку вернулся к своему столу. Лаа Эхон прикоснулся к прибору пальцем другой руки, и он вместе со своим столом и Шейном оказался заключенным в серебряную сферу.
Шейн и раньше встречался с такого рода вещами. Так называемый прибор для уединения, очевидно, наводил поле, действующее в качестве линзы и отклоняющее световые лучи вокруг самого себя. В результате любой наблюдатель видел не само поле, а то, что снаружи, независимо от того, под каким углом смотрел.
Когда Лаа Эхон взял предмет в руку, вспыхнуло серебристое сияние, видимое только для него и Шейна, и на долю секунды оно охватило Шейна и Лаа Эхона чем-то вроде сверкающего яйцеобразного ореола. Потом это пропало, и Шейн снова увидел тот же кабинет, но знал, что теперь он и Лаа Эхон невидимы и неслышимы для Раймера и Мела Ку.
– Первый Капитан, – промолвил Лаа Эхон, – выразил желание, чтобы ты работал связным между ним и мной. Он также проинформировал меня, что попросил тебя наблюдать и докладывать о зверях, составляющих этот контролирующий штат, с которым мы здесь экспериментируем. Разумеется, с моего согласия. Я рад, что наши мнения с Первым Капитаном в этом совпадают. Через минуту, когда мы будем одни, я дам тебе частное поручение, о котором нельзя никому говорить. Я хочу, чтобы все считали, что передача от меня к тебе частной информации произошла в тот момент, когда за нами не наблюдали сэр Мела Ку и Раймер-зверь. Если тебя будут когда-нибудь спрашивать, я бы хотел, чтобы ты дал понять, что именно тогда я сообщил тебе всю частную информацию. Понимаешь?
– Да, непогрешимый господин, – сказал Шейн.
Последовала еще одна серебристая вспышка, и Лаа Эхон положил прибор для уединения на стол. Шейн знал, что они снова стали видимыми для двух других обитателей комнаты.
– Полковник Раймер-зверь представит тебя скоту штата, начиная со зверя-губернатора, – сказал Лаа Эхон. – Начиная с этого момента ты сможешь наблюдать за ними, по возможности избегая вмешательства в их работу. Ты можешь также наблюдать, разумеется не вмешиваясь, за деятельностью полковника Раймера-зверя и его команды Внутренней охраны при исполнении обязанностей. Если возникнут вопросы, обращайся ко мне. В сущности, мы будем регулярно беседовать. В мое отсутствие меня заменит сэр Мела Ку.
В молчании Шейн внимал этой последней информации с известной долей скептицизма, порожденного опытом работы в штабе Первого Капитана. В краткосрочных, преходящих отношениях большинства людей с хозяевами-пришельцами такое утверждение могло пониматься буквально. Но в ситуации вроде этой, когда контакты между особыми представителями двух рас были не только близкими, но и продолжительными, не всегда можно было рассчитывать на то, что один алааг заменит другого. Каждый чужак обладал своей индивидуальностью, и тесно контактирующие с ними люди быстро научались понимать, с кого спрашивать и за что.
Но он ничего не сказал. И опять у него не попросили никакого ответа.
– Хватит об этом, – сказал Лаа Эхон, – собираюсь обсудить с тобой разные проблемы. Полковник Раймер-зверь, ты теперь можешь подождать Шейна-зверя за дверью. Мела Ку, будьте так любезны подготовить губернатора-зверя к работе и сотрудничеству с этим связным.
– С удовольствием, непогрешимый господин, – произнес Мела Ку, поднимаясь из-за стола. За два длинных шага достиг он двери и вышел. Полковник Раймер последовал за ним.
– Теперь поговорим, – сказал Лаа Эхон. Он, не моргая, смотрел на Шейна. – Хотя ты, конечно, зверь Первого Капитана, здесь ты под моим началом, и у меня есть к тебе поручение.
Эти слова, разумеется, требовали ответа от Шейна, и ответ мог выглядеть только так:
– Почту за честь, непогрешимый господин.
– Как я понимаю, – продолжал Лаа Эхон, – ты будешь докладывать Первому Капитану о прогрессе данного экспериментального проекта, а также о зверях, вошедших в штат, для того чтобы он смог наилучшим образом оценить будущее продвижение проекта. В этом ведь и состоит твое поручение от непогрешимого господина Лит Ахна?
– Так точно, непогрешимый господин.
– Весьма интересно, – вымолвил Лаа Эхон. – Это все представляется мне очень полезной информацией, которой я с удовольствием воспользовался бы сам. У меня, разумеется, нет желания выведать то, что ты будешь докладывать Первому Капитану, но я решил, что в дополнение к изучению ситуации и скота, связанного с данным проектом, для Лит Ахна ты будешь также изучать эти вещи и докладывать мне отдельно.
Он помолчал.
– Почту за честь выполнить это, непогрешимый господин, – произнес Шейн.
– Хорошо. Такая понятливость в звере весьма желательна. Как бы то ни было, ты меня очень заинтересовал. Ты, без сомнения, ценный зверь. Я бы и сам пришел к такому выводу, не узнай я о твоей высокой цене, назначенной Первым Капитаном. Каков твой ранг?
Шейн был застигнут врасплох. У алаагов все подвергалось оценке – в зависимости от полезности, ценности, желательности. Как следствие даже ему и остальным членам Корпуса курьеров-переводчиков были присвоены ранги; но поскольку они не употреблялись людьми, то упоминались настолько редко, что он почти позабыл собственный. Если и позабыл, то необходимо угадать свой ранг в надежде, что Лаа Эхон не будет проверять, правда ли это. Но в этот момент, к счастью, память ему не изменила.
– У меня девятый ранг в Корпусе курьеров-переводчиков.
– Девятый? Возможно, тебе интересно будет узнать, что на последней встрече старших офицеров Первый Капитан дал нам всем понять, что ты один из наиболее ценных, если не самый ценный в вашем корпусе скота…
Характерно, думал Шейн, вот что: хотя Лаа Эхон несомненно помнит о том, что был раздосадован на том же совещании мнением Шейна по поводу воспитания человеческих детей в семьях чужаков – они, мол, могут научиться понимать, но не говорить на языке пришельцев, – но его социальная слепота в понимании зверей заставила его проглядеть тот факт, что Шейн также слышал и понял сказанное Лит Ахном на совещании о собственной цене.
– …и на основании того, что я видел в тебе до сих пор, – продолжал Лаа Эхон, – эта уверенность непогрешимого господина кажется оправданной. И вправду, если бы твоя ценность в глазах Лит Ахна не была столь велика, я мог бы купить тебя, чтобы организовать собственный Корпус переводчиков.
– Я польщен, непогрешимый господин, – процедил Шейн сквозь стиснутые зубы.
– И в таком случае я мог бы присвоить тебе ранг не ниже третьего. Однако сейчас представляется маловероятным… – Лаа Эхон прервался, чтобы воззриться на серое пространство одного из больших экранов на стене, справа от него. Как только он направил на экран взгляд, экран посветлел и на нем появилось изображение Лондона снаружи здания. Вечерняя тьма быстро опускалась на город; все еще шел дождь.
– …что я буду тебя покупать, – закончил Лаа Эхон, отводя взгляд от экрана, мгновенно ставшего снова пустым, и уставившись на Шейна. – Тем не менее, думаю, тебе не стоит терять надежду дослужиться до второго ранга в конечном итоге – то есть если подтвердится мое первое впечатление о тебе.
Шейн ощутил внутри мерзкую дрожь.
– 
Благодарю, непогрешимый господин.
– 
Полагаю, на сегодня все, – сказал Лаа Эхон. – Можешь найти полковника Раймера-зверя, и скажи ему, что я приказываю доставить тебя к губернатору и познакомить с его служащими и
з 
породы скота. Можешь идти.
– 
Непогрешимый господин, – Шейн наклонил голову, выражая понимание, сделал шаг назад и только после этого повернулся и направился к двери. В холле немного в стороне от двери стоял, терпеливо дожидаясь, полковник Раймер.
– 
Закончили с этим? 
– 
спросил Раймер при появлении Шейна. – Теперь моя задача 
– 
представить вас нашим коллегам – людям. Пойдемте.
•••
Глава девятая
•••
– Надеюсь, вам здесь понравится, – сказал губернатор, как, вероятно, должен был называться чиновник-исполнитель человеческой расы, принадлежащий к новому органу управления. – Это, разумеется, заведение для черного рынка – то есть, я хочу сказать, здесь подают определенную еду и напитки и берут соответствующую плату, потому что именно сюда приходит много связанных с черным рынком людей для совершения сделок за обеденным столом. Быть может, надо было сказать серый рынок – наши хозяева не дали нам свободу получать удовольствие в чем-то по-настоящему черном.
Это был небольшой ресторанчик со столами, как показалось Шейну, меньше обычного, но с аккуратными чистыми скатертями и привлекательной фарфоровой посудой и серебром. Стол, за которым сидели они вчетвером, был одним из самых больших и стоял в углу, где они могли уединиться для разговора. Высокий потолок, стены, обшитые светлыми деревянными панелями, а под ногами – красно-голубой мягкий и толстый ковер. Губернатор был мощным на вид человеком лет пятидесяти, с квадратным лицом, и, будучи скорее крупным, чем грузным, похоже, принадлежал к людям, любившим поесть.
– Судя по виду, еда должна быть хорошей, – заметил Шейн.
Он не был из тех, кто находит удовольствие в посещении ресторанов или элегантно это делает. Не мог он и назвать приятной собравшуюся компанию. За столом царил деловой дух, за которым прятались воинственный нейтралитет и осмотрительность. В общении с этими людьми, в отличие участников лондонского Сопротивления, он чувствовал некоторую уверенность. У этих троих были общие черты с другими алаагскими слугами человеческой породы, с которыми он сталкивался везде и особенно в Доме Оружия.
– Нет смысла заставлять служащих ждать, так что вы сможете познакомиться с ними сегодня вечером, – продолжал губернатор. – Я всегда считал, что лучше всего начать с небольшого уютного ужина, и мы собирались пригласить вас в ресторан. Но когда нас только четверо – вы, я, Уолтер и Джек, – обстановка более непринужденная.
Уолтером, как узнал Шейн, звали Раймера. Губернатор – как там его зовут? – Том Олдуэлл. Вице-губернатора звали Джек. Это был большой, лысеющий, молчаливый человек тридцати с небольшим лет, явно находящийся в тени своего начальника – он говорил, только когда его понуждал к этому Олдуэлл. Поскольку Раймер тоже был не силен в разговоре, то беседа в основном сводилась к диалогу между Шейном и губернатором, которому, похоже, нравилось разглагольствовать с жестами и легкостью политического деятеля.
– Я закажу еще выпивки, – сказал Раймер, поманив пальцем проходящего официанта. – А вы, Шейн?
– Нет, спасибо, – ответил Шейн. – Мне еще надо разделаться с этой.
За два последних года он познал опасность релаксации, которую приносит алкоголь, и выпивка уже не доставляла ему удовольствия, хотя он и притворялся ради людей вроде Сильви или других товарищей-переводчиков во время их нечастых совместных вечеринок. Здесь для притворства была другая причина. Либо его компаньонам действительно нравится выпивка, либо они привели его в ресторан, чтобы напоить, в надежде выведать вещи, которые в трезвом виде он не расскажет.
– Что ж, думаю, я тоже выпью еще, – сказал губернатор. Официант, пожилой, слегка прихрамывающий мужчина с густыми усами, который, казалось, проигнорировал первый знак Раймера, теперь возвращался к ним с любезной улыбкой на лице.
– А как вы, Джек?
– Я еще не созрел – ну да ладно, – согласился вице-губернатор.
Имя Джек было уменьшительным от какого-то более длинного имени, которое вместе с фамилией в данный момент совершенно вылетело из головы Шейна – а, нет, вспомнил, Джексон Уилсон. Уилсон потерял на фронте большую часть шевелюры, что придавало его длинному лицу яйцеобразную форму; имя его казалось странным для человека, не впечатляющего физически.
– Вы уверены, что не хотите, Шейн? – спросил губернатор.
Губернатора звали, как вспомнил Шейн, Томом. Шейн чувствовал себя неловко оттого, что приходится называть всех по имени после столь короткого знакомства. В конце концов, это Англия, где, несомненно, при первом знакомстве ожидается соблюдение определенных формальностей. Он спрашивал себя, умышленно ли они употребляют имена, потому что он из Северной Америки. Он покачал головой.
– Тогда только троим из нас, – сказал губернатор официанту, и тот ушел.
«Полагаю, – подумал Шейн, – мне надо про себя называть его Томом Олдуэллом, а не губернатором, чтобы привыкнуть к этому».
Он никак не мог заставить себя произносить имена вслух и до сих пор с успехом обходился вообще без них.
– Это, в конце концов, важное событие, – обратился к нему Том почти доверительно, – С вашим присутствием, насколько я понимаю, всему этому делу, касающемуся нас, людей, будет дан официальный ход. Я не собираюсь принизить участие в нем Лаа Эхона или других пришельцев, но по сути дела, в данном случае они вынуждены ждать от нас исполнения того, что не смогли успешно сделать для себя сами.
– Вы могли бы сказать это и по-другому, Том: «не смогли сделать так, чтобы это их удовлетворило», – вмешался Раймер. – Мы, в сущности, не знаем, что они испытывали какие-то затруднения и это привело к запуску данной программы.
– Разумеется, нет, – сказал Том. – Тем не менее впервые за все время они стали зависимыми от людей – и в особенности от нас четверых.
Это было уж слишком.
– Вы бы лучше сказали – от вас троих, – возразил Шейн. – Я лишь связной – наблюдатель со стороны Первого Капитана.
– Никто и не сомневается! Ни один не сомневается ни на минуту! – воскликнул Том. – Вы все же человек и живая часть государственного аппарата, и я не понимаю, почему отказываетесь хотя бы от части похвалы.
Принесли меню, которое все принялись изучать. Было заказано вино. Шейн позволил уговорить себя заказать вторую порцию спиртного. Он придвинул к себе новый стакан, отодвигая первый, теперь полупустой стакан шотландского виски с водой, в котором якобы остался растаявший лед; официант услужливо унес его прочь.
– Вы знаете Лондон? – спросил Раймер Шейна немного позже, когда принесли мясное блюдо и открыли вторую бутылку вина. Хотя сидящие за столом рассчитывали, очевидно, напоить Шейна, они постепенно напивались сами. Хотя ни один из них не был особенно пьяным, на более трезвый взгляд Шейна все они прилично расслабились.
– Нет, – ответил Шейн. – За последние два года я был здесь более сотни раз, но всегда отправлялся сразу с курьерского корабля к кому-то из алаагских чиновников, для которого привозил депеши.
– Если вы собираетесь приезжать регулярно, мы устроим вас в какое-нибудь приличное место, – сказал Том. – Хорошая квартира с обслуживанием или номер в одном из лучших отелей. Где вы остановились сейчас?
Шейн сообщил им название своего отеля.
– Никогда не слыхал о таком, – заметил Том, – А вы, Уолт? Джек? Думаю, нет. Полагаю, мы можем устроить что-нибудь получше.
– Благодарю, я, пожалуй, останусь на старом месте, – сказал Шейн. – Как все вы знаете из работы в тесном контакте с алаагами, людям вроде нас лучше оставаться анонимными.
Это упоминание об отношении основной массы народа к тем, кто работал на чужаков, заставило сидящих за столом вдруг замолчать в смущении. Они все были в гражданской одежде, включая Шейна и Раймера; Том – в костюме, остальные – в менее официальных пиджаках и брюках деловых людей. Они приехали на своих машинах из здания штаба, но в сопровождении двух других автомобилей, заполненных охранниками, также в гражданской одежде, которые были до зубов вооружены новейшим и наилучшим оружием человеческого производства – это было все, что разрешали иметь при себе алааги. Кроме того, Шейн не сомневался, что хотя бы некоторые из ужинавших в ресторане состоят во Внутренней охране или принадлежат к лондонской полицейской службе, с которой у Губернаторского Блока есть связи.
После долгой паузы наконец заговорил Том.
– Всегда находятся чудаки, – произнес он с легким вздохом. Шейн почувствовал юмор ситуации, вообразив на мгновение реакцию Питера и других членов группы Сопротивления на отношение к ним как к «чудакам». – Разумеется, следует соблюдать осторожность.
На этом, очевидно, был решен вопрос о размещении Шейна. Однако настроение за столом изменилось. Снова установилась решительно деловая атмосфера, за которой скрывались воинствующий нейтралитет и осторожность. Нет, теперь появилось нечто большее, думал Шейн. В отношении к нему троих соседей по столу ощущалась смесь неловкого презрения и сочувствия.
Он был намного моложе сидящих за столом. Губернатору было около пятидесяти. Раймеру примерно столько же. Самым близким к Шейну по возрасту был Джек – ему могло быть где-то от тридцати пяти до сорока с небольшим. С высоты возраста и опыта, не говоря о том, что они были на родной почве, а он – незваный гость, они и пытались смотреть на него покровительственно. В то же время он пришел от Первого Капитана, и трудно было предугадать его личную власть над их судьбами.
– Мы лишь пытаемся сделать для вас все, что в наших силах, – заметил Раймер.
– Да, по сути дела, – сказал Джек, неожиданно беря в руки инициативу, – что именно вам может понадобиться? От Лаа Эхона через Мела Ку пришел приказ, чтобы вам дали все, что ни попросите. Какова в точности ваша инструкция относительно этого проекта?
– Просто наблюдать и докладывать, – ответил Шейн как можно более небрежно.
– Стоять посреди офиса и наблюдать – такое вот занятие? – спросил Джек, ставший неожиданно спикером всей компании. – А как насчет рапортов, приказов, бумажных дел в целом?
– В сущности, – сказал Шейн, – мне надо будет взглянуть на все.
Последовала короткая пауза.
– Это может далеко зайти, – заметил Том.
– Боюсь, что да. Фактически так далеко, как потребуется мне, – сказал Шейн, улыбаясь Тому, чтобы частично смягчить резкость слов. – Вы не должны забывать, что это все для Первого Капитана.
Снова воцарилось молчание. Он понимал, что подтвердил их худшие опасения, и это их устрашало. Не только их работа, но и сами они должны быть подвергнуты суждению со стороны этого юнца, сидящего с ними за одним столом.
– Это ведь не значит… что это значит? – наконец поинтересовался Джек.
– Только то, – вымолвил Шейн, переводя взгляд с Тома на него, – что Первый Капитан глубоко заинтересован в этом проекте.
– В его успехе? Или провале? – грубовато спросил Раймер.
– Не знаю, что у алаагов на уме. А у вас? – ответил Шейн. – Но раз уж проект запущен, полагаю, все пришельцы осведомлены о его возможностях и надеются, что он сработает.
Пришел официант, чтобы забрать грязные тарелки. Ему разрешили это сделать в наступившей тишине, когда всем четверым нечего было сказать.
– Что ж, я, конечно, могу дать вам разъяснения по поводу проекта, – сказал Джек. – То есть я могу раздать вам его копии и также сделать прямо сейчас его краткий обзор. Остановите меня, если я буду говорить об уже известных вам вещах. Но около пяти месяцев тому назад с Томом связались чужаки от имени Лаа Эхона, через штаб пришельцев на этих островах, чтобы выяснить, как выполняются поставки товаров из данного региона в целом. Это в двух словах – верно, Том?
С того места, где сидел Том, послышалось мычание.
– Его попросили составить список возможных претендентов на пост вице-губернатора. Он так и сделал – и пришельцы выбрали меня. Уолтера выбрали начальником отделения Внутренней охраны, назначенного для нашей защиты. Думаю, у него нет ни малейшего представления о том, почему выбрали именно его. Это правда, Уолтер?
– Чужаки говорят моему начальству, что делать, но не зачем; а мои начальники очень редко объясняют мне причину, даже если и знают ее, – сказал Раймер с кисловатой улыбкой. – В данном случае объяснения не было, только приказы.
– Так что видите, – произнес Джек, – все мы, можно сказать, призваны на военную службу.
– Не скажу, что эта идея не вызывает во мне энтузиазма, – вымолвил Том. – Действительно, пришельцы впервые придумали нечто, заставляющее их сотрудничать с людьми. Но, как сказал Джек, нам скорее приказывали, а не просили.
– Разумеется, – согласился Шейн. Разграничения, проводимые тремя мужчинами, были бессмысленны, коль скоро это касалось алаагов. Никто не станет останавливать лошадь, чтобы справиться у нее, согласна ли она нести седока. В то же время к нему пришло новое понимание. Он поймал себя на более вдумчивой оценке того, что значило для этих людей, в основном средних лет, выросших и воспитанных в совершенно ином мире, – оказаться во власти человека его возраста, причастного к верховной власти алаагов. Минутная враждебность со стороны Шейна – даже случайный промах – и они не узнают, что Шейну можно доверять, чтобы не совершать ошибок – и любой из них может иметь большие неприятности от хозяев-пришельцев.
Теперь он понял, что недооценивал основания для их страхов. Недоверие к нему и опасение, что он не поймет их, могло заставить этих людей скрывать от него факты, что привело бы как раз к тем самым неприятностям, которых они старались избежать. Не только это, но и все то, что он собирался с их помощью совершить, зависит от того, примут ли они предложения, которые он позже сделает. В подобной атмосфере, пожалуй, было мало шансов на их согласие.
– Пожалуй, – сказал он, – я рад слышать о том… – Он был прерван появлением официанта, протягивающего им маленькие буклеты в обложке из чего-то, напоминающего синий бархат, – это оказалось меню десертов.
– Десерта не надо. – Он вернул свой буклет официанту и, в порыве исправить ситуацию, добавил: – Только коньяк, если можно.
– Прекрасная мысль, – горячо поддержал Том. – Чего уж там – слишком мало тренируемся, чтобы поглощать все эти десерты. И я возьму коньяк.
Джек и Раймер тоже заказали коньяк.
Последовало несколько взаимных поздравлений по поводу виртуозности в отказе от десерта, а также замечаний о необходимости регулярных физических упражнений, после чего появился официант с четырьмя рюмками.
– Вы говорили… – обратился Раймер к Шейну, когда официант ушел.
Повернувшись к соседу, Шейн поймал на себе немигающий взгляд темно-карих глаз на вытянутом лице. Впервые ему пришло в голову, что Раймер может быть опасным врагом. Как командующий местного контингента Внутренней охраны, он располагает людьми и средствами, чтобы быстро и эффективно разделаться с непрошеным гостем.
Правда, Шейн был особо ценным служащим Первого Капитана – более ценным, в сущности, чем могли себе представить трое сидящих с ним за одним столом. Но алаагам было известно, что с работающими на них людьми могут случаться всякие вещи, как это бывало и с их народом, не поощрявшим сотрудничество с врагами. Алаагский менталитет, уже давно настроенный против преступлений в собственной среде, вполне допускал расследование Внутренней охраной, к примеру, гибели человеческого курьера и безоговорочно принял бы объяснения, данные охраной.
Короче говоря, Шейн мог погибнуть. Лит Ахн стал бы жалеть о нем, но, скорее всего, не в такой степени, чтобы начать расследование со стороны алаагов их методами, что неизбежно раскрыло бы правду. Вероятнее всего, случившееся было бы воспринято как неизбежность; и единственной заботой Первого Капитана стал бы вопрос о замене чрезвычайно полезного и любимого слуги.
– О-о, – сказал Шейн, вертя между большим и указательным пальцем рюмку за ножку и не поднимая ее со стола, – я только говорил, что в определенном смысле рад слышать, что вы были тоже втянуты в эту работу.
Он осязаемо почувствовал, что сидящие за столом навострили уши.
– Втянуты? Вы? – спросил Том.
– В общем, да. Видите ли, моя фактическая должность курьера-переводчика занимает все мое время. Это всего лишь дополнительное поручение. Чем меньше оно займет времени, тем больше будет мне по вкусу. Если всех вас подобрали алааги, то отвечать им, а не вам. Кроме того, это освобождает меня от значительной доли ответственности, поскольку я не должен сообщать об алаагах – только о людях. Не хочу и думать, что вы будете просто сидеть сложа руки, преспокойно ожидая провала…
– Боже правый, кто же хочет провала! – взорвался Том. – Мы все хотим увидеть результаты этой работы. Мы хотим, чтобы она удалась на все сто!
– Ну конечно, – сказал Шейн. – Но я все же рад слышать, что ответственность лежит на алаагах. В такой ситуации я просто могу пустить все на самотек. В сущности, если дела пойдут хорошо, я, возможно, сочту уместным время от времени подбрасывать вам полезную информацию о том, каким видится проект нашим хозяевам, и может, даже предложу директивы, которыми вы сможете руководствоваться в дальнейших действиях.
Опять улыбнувшись им, он откинулся на стуле с рюмкой коньяка в руке. Все трое воспользовались моментом, чтобы осмыслить услышанное. Раньше всех пришел в себя Том.
– Вам так будет легче, верно? – спросил он. – Плохо, конечно, что вы не разделяете наш энтузиазм по поводу того, что может означать эта работа для взаимоотношений между людьми и пришельцами, но, возможно, это придет со временем. Мы, естественно, будем вам очень признательны за любую информацию и советы.
Им удалось довольно умело скрыть искреннюю радость, когда они обнаружили, что он мало заинтересован в проекте и их персональной деятельности. Вслед за Томом заговорили двое других.
– И мы постараемся снабдить вас как можно большим количеством чепухи, – с подчеркнутой медлительностью произнес Раймер.
– По сути дела, – сказал Джек, – если вы только дадите мне представление о роде информации, необходимой для ваших рапортов, я мог бы подготавливать ее к каждому вашему визиту.
– Это было бы очень любезно с вашей стороны, – вымолвил Шейн.
– Любезно? Вовсе нет, – сказал Джек. – Это и мне облегчит жизнь. Какого рода вещи вам понадобится знать?
– Пока еще у меня нет ясного представления, – ответил Шейн.
Он еще раз улыбнулся им. Они уже попробовали сахарную оболочку. Теперь пора проглотить и спрятанную внутри пилюлю.
– И его не будет, пока не получу полную картину проекта – то, как вы его организуете, – сказал он. – Мне необходимо знать, что запланировано до сих пор, и сведения о каждом участнике. Вы могли бы начать с завтрашнего дня предоставлять мне такого рода информацию – скажем, напечатанное краткое сообщение о намеченных действиях – ваших собственных и ваших сотрудников, наряду с относящейся к делу статистикой и персональными досье, включая, разумеется, и ваши.
– Буду рад сделать это, – сказал Джек. – Мы могли бы завести для вас журнал, в который будет включено все, начиная с завтрашнего дня – но вы и вправду хотите копаться во всех этих досье? Первый Капитан вряд ли заинтересуется биографическими данными простых человекообразных.
– Он, конечно, нет, – сказал Шейн. – Но он хочет, чтобы этим заинтересовался я и чтоб я знал все об этом на случай, если он спросит. Не волнуйтесь, я не собираюсь срывать покровы профессиональной конфиденциальности с того, что прочту.
– Ну-ну, – произнес Том. – Мы, разумеется, доверяем вам в этом ответственном деле. Давайте закажем еще по коньяку, а? Уолтер, попытайтесь привлечь внимание того официанта. У вас это лучше получается, чем у меня. Шейн, простите, если я похож на заезженную пластинку, но неужели вы действительно не верите в те замечательные результаты, которые может дать этот проект? Он в конечном итоге может привести к тому, что будет равнозначно объединенному мировому правительству – алаагов и людей.
– Вы так думаете? – спросил Шейн. Количество коньяка в его рюмке почти не уменьшилось, но он не стал возражать против того, чтобы ему заказали еще одну; никто из сидящих за столом не сделал замечания по поводу излишка.
– Я в этом уверен. – Том с готовностью наклонился к нему. – Все, конечно же, должно пойти хорошо; но нельзя исключать возможность того, что условия будут не слишком благоприятными, – вот почему мы рады узнать, что с нами в качестве связного будет работать такой человек, как вы. Этот проект может оказаться зерном, из которого мы вырастим общую структуру мирового правительства, работающего – допускаю – под надзором пришельцев, но эффективно управляемого людьми.
– И это все без кровопролития, пропагандируемого теми самыми людьми, которые повесили бы нас на первом фонарном столбе за сотрудничество с чужаками, – вставил Джек.
Шейн обратил внимание на искренность в голосах обоих мужчин. Если они и не верили в то, что говорили, то по меньшей мере довольно успешно убедили себя в том, что верят. В сущности он не переставал считать это предложение Лаа Эхона политическим ходом алаагского командующего – ходом, обреченным на провал, коль скоро это касалось правительственного органа с участием людей, но, возможно, и полезным в смысле повышения служебного положения Лаа Эхона среди алаагов. Было бы забавно, если бы этот проект в конце концов принес своего рода бескровное разрешение ситуации между людьми и алаагами.
Его немедленной реакцией, результатом приобретенного опыта за время существования бок о бок с Первым Капитаном и другими алаагами, была мысль о том, что подобного рода решение слишком упрощено, чтобы иметь силу. Но что, если он не прав и в идее Тома что-то есть?
– Что ж, мысль довольно интересная, – сказал он, откинувшись на стуле и снова принимаясь вертеть ножку рюмки в пальцах.
Наступил момент, когда все трое ничего не говорили. Они явно давали ему время обдумать сказанное. Потом снова появился официант, и наступил следующий момент для размышления, в течение которого была заказана новая порция коньяка. Когда официант удалился, у Шейна уже был готов вопрос.
– Что заставляет вас думать, будто из этого выйдет нечто ценное для людей? – спросил он Тома.
– Разве это не очевидно? Нас назначают в качестве части управленческого аппарата, чтобы обеспечить получение чужаками продукции в данном регионе. В сущности, это все, что им нужно, – продукция. Дайте им ее, и им совершенно наплевать, как мы это сделаем. Вот так, – с напором произнес Том. – Скажем, мы выполним это – дадим им требуемую продукцию с Британских островов и из Ирландии. Если получится здесь, они захотят попробовать в других местах, как вы полагаете?
– Да, – сухо согласился Шейн, вспоминая, как Лаа Эхон на совещании Совета описывал это в качестве экспериментального проекта своим коллегам-офицерам.
– Ладно, в каждом новом месте организации проекта им понадобятся кадры, чьи-то опытные руки, которые помогут новым чиновникам начать работу. Откуда же взяться таким кадрам, как не из нас, раз уж наш аппарат в действии и мы знаем, что работает, а что – нет? Другими словами, – сказах Том, – если чужакам не надо думать в этом направление, то нам – надо. В особенности мне, поскольку я – глава администрации.
– И не только это… – вставил слово Джек. – Простите, Том, вы ведь собирались объяснить что-то ему.
– Да. Помимо ответственности, состоящей в предвидении, в этом заключена уникальная возможность – возможность того, что мы могли бы оказывать немалое влияние на процесс создания новых баз. Что, естественно, означает, что в перспективе мы сможем оказывать влияние на промежуточное правительство, которое будет в конечном итоге организовано. Оно может быть в большой степени сформировано исходя из нужд людей, знающих, как оно работает. Это может означать большую автономию – и в конечном итоге даже шанс быть с алаагами на равных; или по меньшей мере ту ситуацию, когда сильный профсоюз в состоянии сотрудничать с администрацией, контролирующей условия работы.
– Понимаю, – сказал Шейн.
И он действительно понимал. Такого рода объединенная всемирная организация, о которой говорил Том, должна будет иметь общих руководителей – персон, облеченных огромной властью. Честолюбивых персон. Он окинул взглядом лица троих людей за столом, напряженно ждущих от него реакции.
– Возможности огромные, – произнес Том.
– Могу это понять, – откликнулся Шейн.
– Разумеется, – продолжал Том, – все это зависит от того, осуществим ли мы этот первый проект. Думаю, мы в состоянии сделать это, тем или иным путем. Нашим единственным слабым местом были чужаки, и вот, к счастью, вы здесь с тем, чтобы соотнести наши цели с проектом.
– Или соотнести проект с вашими целями, – пробормотал Шейн.
– И это тоже по возможности. – Том сделал широкий жест рукой.
Шейн дал им время немного подождать. Потом вздохнул.
– Знаете, – признался он, – вы дали мне гораздо больше пищи для размышлений, чем я ожидал.
И подумал про себя, что так оно и есть.
•••
Глава десятая
•••
На пятый день после ужина Шейн вернулся в гостиничный номер и нашел засунутую под дверь записку, содержащую вот что: «Сад Кенсингтон. Четыре часа пополудни».
Поскольку было уже восемнадцать минут седьмого, Шейн сердито разорвал клочок бумаги и бросил обрывки в корзину для мусора, стоящую около миниатюрного письменного стола. Он только что поужинал внизу, в ресторане отеля. Плюхнувшись в единственное кресло, он открыл первое из досье, принесенных из офиса, который за ним закрепили в штабе Блока.
Структура Губернаторского Блока оказалась на практике не той, которая требовала бы отчетов и установления квот для человеческих управленческих офисов, уже раньше несущих ответственность за получение товаров, производимых согласно требованиям алаагов. Тем не менее большую часть следующих четырех дней Шейн посвятил чтению и осмысливанию всего материала.
Досье на сотрудников, с которыми он лично встречался на следующее утро после ужина с Томом, Джеком и Раймером, не содержали особых сюрпризов – включая досье на троих руководителей штата.
Шейн привык находить хотя бы намек на личный интерес, очевидный почти у всех, кто, казалось, считал себя в безопасности под властью алаагов. Именно так обстояло дело с двумя из трех интересующих его личностей.
Исключение мог составлять только Уолтер Эдвин Рай-мер, служивший капитаном в Британских ВВС и призванный алаагами на службу во Внутреннюю охрану из-за своего роста. Он был значительно выше Шейна; трудно угадать точно, но наверняка в нем было не меньше шести футов четырех дюймов – скорее всего, шесть футов шесть дюймов или даже больше. А это пробудило в Шейне любопытство. У него сложилось представление, что в Британских ВВС, как и в Американских, существовали ограничения по максимальному росту, так же как и по минимальному. Никогда раньше ему в голову не приходило то, что большинство из бойцов алаагской Внутренней охраны должны были быть чрезмерного роста для военных сил еще до прихода алаагов. Как бы то ни было, у Раймера не оставалось другого выбора, помимо Внутренней охраны – хотя его повышение в звании от капитана до полковника за два года было подозрительно быстрым для человека, не находящего повода к личному интересу в своем занятии.
В противоположность ему, Томас Джеймс Олдуэлл и Джексон Оруэлл Уилсон добровольно изъявили желание работать на хозяев-пришельцев: Том – в качестве члена консультационного Комитета при алаагах, составленного из бывших членов Парламента, одним из которых был Том во времена нашествия алаагов, а Джек – в качестве бухгалтера-волонтера, когда алааги провели через тот же консультационный Комитет требование к лицам этой профессии работать в человеческих административных блоках.
Оба не только были добровольцами – хотя для этого могли быть достойные, неэгоистические мотивы, – но и быстро поднялись в звании и значимости при алаагах. Иначе говоря, стиль их жизни за короткое время правления алаагов вполне отвечал тому честолюбию, которое они обнаружили при Шейне за совместным ужином.
Шейн теперь устроился, чтобы вновь прочитать оба досье. Он обнаружил, что многократное прочтение таких документов не только позволяет делать более точные выводы, но также инспирирует догадки, часто помогающие лучше понять интересующих его лиц. Он в третий раз перечитывал досье Тома, когда легкое шуршание бумаги заставило его поднять голову и заметить другую записку, которую кто-то подсовывал под дверь комнаты.
Швырнув папку с досье на мягкую постель, он бесшумно вскочил на ноги и сделал три длинных шага к двери, которую распахнул настежь.
Но поздно. Коридор был пуст. Он наклонился, подобрал записку, закрыл дверь и вернулся к креслу, чтобы прочитать подкинутое.
«Трафальгарская площадь. Девять вечера» – значилось в записке.
В назначенное время он был на Трафальгарской площади. Вечер выдался холодным, но не сырым, что обрадовало Шейна – зонтик мало вязался с его пилигримским одеянием, а ему не хотелось обнаруживать себя, ведь благодаря незначительному участию алаагской технологии именно эта его одежда, привезенная из Дома Оружия, прекрасно отталкивала воду.
В записке не было указано конкретного места встречи на Трафальгарской площади, поэтому, чтобы не привлекать к себе внимания, стоя на одном месте в ожидании, он стал прохаживаться вдоль окружности площади. Не прошел он и трети пути, как появился Питер и пошел рядом с ним.
– Сюда, – сказал Питер, уводя его в сторону от площади. Через минуту к краю тротуара рядом с ними подъехала машина, остановилась, и ее задняя дверь открылась. Питер втолкнул его внутрь и сел рядом. Дверь захлопнулась, и автомобиль тронулся.
– Почему, ради всего святого, – выпалил Шейн, – ты просто не позвонил мне, вместо того чтобы устраивать всю эту романтическую чепуху с подсовыванием записок под гостиничную дверь?
– Твой телефон могут прослушивать, – ответил Питер. Шейн расхохотался.
– Я серьезно, – в свою очередь рассердился Питер. – Что касается этой Внутренней охраны, с которой тебе предстоит работать, – стоит им только замолвить словечко в надлежащем полицейском управлении – и телефон будет прослушиваться. А из всех телефонов, которые легко прослушиваются, лидирующее место занимают гостиничные аппараты.
– Ты не понял, – сказал Шейн, приходя в себя. – Внутренняя охрана Блока могла бы многое дать, чтобы прослушивать мой телефон, но ее руководитель, полковник Уолтер Раймер – я, кстати, встречался с ним – вряд ли стал бы пытаться. За любые его действия в конечном счете будет отвечать Лаа Эхон; и алааги не только что помыслить не могут о таком выслеживании, а все это будет прямым оскорблением Лит Ахна со стороны Лаа Эхона. Фактически это могло бы расцениваться так, что Лаа Эхон шпионит за Лит Ахном. Я уже объяснял тебе, что они не нарушают своих законов, правил и моральных установок. Они скорей умрут.
– Откуда такая уверенность, что полковник Раймер об этом знает?
– Коль скоро он – офицер Внутренней охраны уже два года, – сказал Шейн, – он должен был усвоить первое правило выживания для находящегося в услужении зверя – никогда не делать ничего, что может быть расценено как попытка столкнуть между собой двух алаагов. Он это прекрасно знает. Можешь смело звонить мне в гостиничный номер, в любое время. Я в безопасности.
Питер довольно долго молчал.
– Думаю, – сказал он более тихим и спокойным голосом, – ты кое о чем забываешь. Может, для тебя в порядке вещей игнорировать то, что могут для тебя сделать другие люди и организации людей; но мы-то, в отличие от тебя, не слуги Первого Капитана или любого другого чужака. Возможно, ты об этом позабыл, но в наши дни человеческой полиции вменяется в обязанность проводить в жизнь алаагские законы, и это заставляет любого офицера лондонской полиции, имеющего основания подозревать нас в том, кто мы, играть с нами по правилам Сопротивления. Может, ты позабыл об этом. Мы – нет.
Шейн неожиданно для себя устыдился.
– Прости, – сказал он. – Прости. Я действительно позабыл, что значит быть без протекции моего хозяина.
– И мне бы хотелось, – опять рассвирепел Питер, – чтобы ты перестал называть их хозяевами и, в особенности, Лит Ахна – своим хозяином. Именно против такого отношения мы и боремся.
– Вот за это, – немного хмуро ответил Шейн, – я не буду извиняться. Когда живешь бок о бок с алаагами, нет времени перекраивать свою речь. Нужно правильно мыслить с тем, чтобы сказать правильную вещь, когда тебя спрашивают и не дают времени подумать. Но раз уж мы стали проявлять взаимное раздражение, как насчет того, чтобы ты с товарищами называл их настоящим именем, а не просто «чужаками» – какой-то мутью, прилетевшей из космоса?
– Это слово нелегко произнести.
– Все-таки попробуй.
– Лал… алл… – Питер попытался правильно произнести второй слог в задней части гортани, забулькал и потом буквально подавился от усилия.
– Ладно, – примирительно сказал Шейн, – признаю ошибку во второй раз. Но для человека, у которого английский – родной язык, это совсем не сложно. Я могу научить тебя произносить это слово, если хочешь попрактиковаться. Алааги оценивают интеллект людей по их способности говорить на алаагском языке, а людей, в свою очередь, оценивают по их интеллекту, что в их понимании означает обучаемость. Но пока оставим все это. По какому делу ты хотел со мной увидеться? Ты связался с кем-нибудь из лидеров Сопротивления на континенте?
– Только с Анной тен Дринке из Амстердама. Она приедет, – сообщил Питер. – Действительно не было времени получить ответ от остальных. Но у меня для тебя важная новость. Оказалось, что на следующий день после нашего разговора один человек собирался ехать прямо в Милан. Мария Казана не только ответила на твое письмо, но и приехала. Она сейчас здесь.
– Мария Казана? Казана – ее фамилия? Ты говоришь, она сейчас здесь?
– Должен признаться, что сам не ожидал этого, – сказал Питер. – Видимо, ты имеешь на нее сильное влияние.
Да, Казана. Как бы то ни было, мы сейчас направляемся туда, где ее разместили.
Оказалось, что ее поселили в квартире, занимаемой молодым участником Сопротивления с женой и двумя детьми, один из которых был в младенческом возрасте. Когда отец семейства открыл им входную дверь, Шейн услыхал женские голоса из отдаленной части квартиры, в одном из которых он узнал голос Марии. «Казана, – подумал он, – немного странная фамилия». Это напомнило ему о том, что он все еще не знает фамилию Питера.
Он вскользь прислушивался к голосам, пока его представляли впустившему их хозяину квартиры. Мария говорила по-английски, как сказал Питер, достаточно бегло, но с различимым акцентом. Это, однако, не главная проблема, если не считать того, что может указывать на ее способности к изучению иностранных языков.
Мария, жена и старший ребенок вошли в переднюю комнату квартиры.
– Моя жена, – представил молодой боец Сопротивления, – а Марию Казана вы уже знаете.
Шейн ответил на приветствие, с трудом понимая, что говорит. Он смотрел на Марию. Она была такой, какой запомнилась ему: тонкой, темноволосой, кареглазой и с удивительно живым выражением лица. Ее вид взволновал его гораздо больше, чем он рассчитывал; он заставил себя не глазеть на нее.
– Послушай, – сказал он, поворачиваясь к Питеру, как только приветствия были завершены. – У меня много дел с Марией, и только несколько дней в запасе. Нельзя терять ни минуты. Мне нужно какое-то место, где мы могли бы поговорить наедине, желательно, ресторан. Место, где никто, даже ваши люди Сопротивления, нас не узнают.
– Что ж, – начал Питер, – недостатка в таких местах нет. Мы могли бы…
– Не мы, – прервал его Шейн. – Место, куда я собираюсь пойти с Марией, – только для нас двоих. Будет опасно, если узнает кто-то еще – и, в частности, это касается тебя.
– Понимаю, – сказал Питер. Его голос был натянутым. – В таком случае можешь нанять машину и попросить шофера высадить тебя где угодно или же просто выйти на улицу и пойти пешком. Но если не хочешь своим видом бросаться в глаза, то нельзя выходить в этом одеянии. Даже здесь, в Лондоне, в любом хорошем ресторане, способном дать какое-то уединение, пилигрим за ужином с красивой девушкой, говорящей с итальянским акцентом, – вы двое запомнитесь официанту и любому соседу, который вообще смотрит по сторонам.
– Не беспокойся об этом, – сказал Шейн. – На мне был обычный деловой костюм, когда я находился в штабе проекта. Я просто надел сверху плащ, когда вышел вечером, поскольку не знал, на что мог натолкнуться. Могу оставить здесь посох и плащ… – Он помедлил. – Боюсь, что придется попросить выйти из комнаты всех, кроме Марии и Питера, – произнес он.
Он немного опасался, что муж и жена, владельцы квартиры, будут возражать против такого приказания. Но эти двое вышли без возражений, скрывшись за углом прихожей. Через секунду стало слышно, как за ними закрылась дверь.
Прислонив посох к спинке стоящего рядом стула, он стянул плащ через голову и бросил его на тот же стул. Мария рассмеялась.
– Твои волосы, – сказала она.
На противоположной стене комнаты висело прямоугольное зеркало. Шейн взглянул на себя и увидел свои каштановые волосы, стоящие торчком, как пучок дикой осенней травы, уже побитой первыми морозами.
– Хм, – замычал он и попытался пригладить волосы ладонью.
– Секундочку, – сказала Мария.
Она на минуту вышла из комнаты и вернулась с расческой, с помощью которой он наконец привел волосы в порядок. Из зеркала на него смотрел ничем не примечательный мужчина в синем пиджаке, серых широких брюках и голубой рубашке с темно-синим галстуком.
– Порядок? – спросил он, поворачиваясь к Питеру.
– Так ты будешь меньше бросаться в глаза, это я тебе точно скажу, – немного ворчливо произнес Питер.
– Мы поймаем машину, – сказал Шейн. – Назовешь шоферу какое-нибудь место, куда нас отвезти. Он нас там высадит и позабудет о нас. После поедем домой на такси.
В машине Мария молчала – но молчание не казалось напряженным. Шейн был ей благодарен, хотя, возможно, эта сдержанность объяснялась продуманной предосторожностью члена группы Сопротивления.
Он чувствовал себя в растерянности. В случае с другими женщинами он знал, что повод для встречи с ними очевиден и открыт. Что-то известное ему можно было принять как само собой разумеющееся, если даже об этом не говорилось вслух. По крайней мере, нечто, относительно чего он мог быть честным. В общем, он впервые понял, что всегда раньше именно так относился к женщинам вроде Сильви, взявшей на себя инициативу их встреч.
Здесь же условия были иными. Многое из того, что он собирался рассказать Марии в этот вечер, было неправдой. В сущности, это обернулось бы такой ложью, какую Мария не смогла бы вынести, знай она правду. Во-вторых, они встретились по его инициативе, а не ее, и он понял, что не знает, с чего начать.
Он был во власти того чувства собственной изоляции и непохожести, с которым жил все время, – и в этот момент оно оказалось по-особому заметным и болезненным. Ему хотелось протянуть руку к Марии, заставить ее улыбнуться, засмеяться. Хотелось прикоснуться к ней… но он понятия не имел, как сделать это, будь подобные жесты даже частью деловой встречи, чего на самом деле нельзя сказать.
Ему удалось до сих пор выжить при алаагах, потому что он сумел найти прибежище в том, что стоит в стороне даже от коллег, курьеров-переводчиков. Он обрел безопасность и комфорт в том, что находится один со своей пустотой. Теперь он собирался перекинуть мостик через окружающую его пустоту к одному особому человеческому существу, и его стали одолевать страхи и сомнения от такой перспективы.
Он говорил себе, что за столом в ресторане, в уединении, ему будет легче. Но это чувство не покинуло его даже и теперь. Щедрая взятка старшему официанту помогла получить прекрасный столик, стоящий несколько изолированно в большой ресторанной зале. Погруженный в себя, он почти позабыл о ритуале заказа аперитивов, вспомнив о нем в последний момент. Можно было предположить, что Мария закажет бокал белого вина. Себе он заказал виски с содовой, даже не успев осознать, почему выбрал именно этот напиток.
– Ты удивила Питера тем, что приехала, а не просто ответила на его письмо, – сказал он ей по-итальянски, когда они остались одни.
– Я заметила, – ответила она на том же языке, и улыбнулась. – Но ты ведь не удивился?
– Я ждал, что ты в конечном итоге приедешь, но не так быстро, – сказал он.
Ее лицо посерьезнело.
– В письме говорилось, что я тебе нужна. Я и вправду тебе нужна?
– О да, – ответил он. – Это чрезвычайно важно. Ее лицо стало еще более серьезным.
– Надеюсь, ты не ожидаешь от меня слишком многого, – сказала она. – Я не такая уж необыкновенная.
– Не думаю, что ожидаю слишком многого, – вымолвил он. – Надо это выяснить. Но то, что ты приехала, не спрашивая зачем, – очень хороший знак.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
– Я знаю, что ты для меня сделал, – начала она. – Я знаю, что случилось бы со мной, не вызволи ты меня тогда из штаба чужаков. Ты подарил мне жизнь. Можешь брать ее, если она тебе и вправду нужна. Я много думала о том, что ты совершил и что рассказывал нам после того, как мы похитили тебя и привезли к нам. Я верю, что все, что ты тогда рассказывал, – правда, в том числе и то, что это ты изобрел знак Пилигрима. Я верю также и в то, что ты можешь сделать для нас вещи, которые не под силу никому другому.
Ему казалось, что ее взгляд пригвоздил его, как бабочку, наколотую на булавку и положенную в коробку.
– Я не супермен, – неловко произнес он. – Мои преимущества перед другими заключаются в том, что я знаю об алаагах больше остальных и что являюсь специальным их служащим. Вот и все.
– Это очень много. – Мария наклонилась к нему, по-прежнему не сводя с него взгляда. – Питер рассказал мне, когда я приехала, о том, что ты говорил английским бойцам, – о твоем плане заставить пришельцев убраться с нашей планеты навсегда. Знаю, что пока ты не решаешься сказать, как это сделать, но верю, что можешь. Я считаю, что если кто-то и может, так это ты.
Его несло на волне ее веры в него. Эта вера делала его тайное намерение предать в своих целях всех, кого она знала, и все, во что верила, гораздо более болезненным. Но все оставалось неизменным: секрет, который нужно хранить даже от нее, пока уже не станет слишком поздно для нее или любого другого предпринять что-то на этот счет. Он снова подумал об участниках Сопротивления и о том, что с ними произойдет, когда его план сработает; сама мысль вызывала сильную потаенную боль – такую сильную, что почти невозможно было ее спрятать. Только напомнив себе, что им придется так или иначе принять свою судьбу, независимо от того, что сделает он, – и что она будет одной из них, если его план не сработает, – он взял себя в руки. По крайней мере, он хотя бы ее одну убережет от опасности.
– Я могу рассказать тебе больше того, что рассказал Питеру, – сообщил он ей. Понизив голос, он огляделся кругом, чтобы убедиться, что никого нет поблизости, кто услышал бы их. – Потому что тебе надо знать больше. По сути дела, тебе надо знать больше всех остальных, за исключением меня. Но все это будет зависеть от некоторых твоих способностей. На скольких языках ты говоришь?
– Кроме родного? – спросила она. – Французский и английский сносные. Также и румынский – у нас есть румынские родственники, которых мы время от времени навещали, когда я была маленькой девочкой. Немецкий у меня неважный, как и другие языки – европейские – я знаю лишь несколько слов, как турист. Вот и все.
Он кивнул.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда следующий вопрос. Сколько тебе лет?
Она немного нахмурилась.
– Двадцать три, – ответила она. – Разве мой возраст имеет большое значение?
– Хочу попытаться выдать тебя за шестнадцатилетнюю, – произнес он. – Как ты думаешь, смогла бы ты одеться и вести себя в соответствии с этим возрастом? Одурачить алаагов не составляет никакой сложности. Но будут другие люди, которым надо будет поверить в то, что тебе шестнадцать. И в особенности другие женщины.
Она засмеялась.
– Мне было не так уж давно шестнадцать, и я не забыла, каково это, – сказала она. – Думаю, смогу убедить мужчин и, возможно, женщин, даже моего возраста. С другими женщинами я просто буду немного наивной, глупенькой и неряшливо одетой… и мне будет мало везти с мужчинами.
– Тебе не придется часто иметь дело с другими мужчинами, – сказал он. – Только со мной.
Она посмотрела на него оценивающим взглядом.
– Тогда в конце концов это может оказаться не так-то просто, если некоторые из женщин, о которых ты говорил, проявляют к тебе интерес, – заключила она. – Ты привлекателен.
– Я?
Он был искренне удивлен. То, что ему на пути попадались женщины вроде Сильви, как он считал, происходило потому, что он исполнял их желания и делал то, что им хотелось. Во всяком случае, как ему казалось, они просто примирялись с его внешностью, которая самому ему представлялась средненькой.
– Дай мне об этом подумать, – сказала она. – Должны найтись способы, которые бы заставили меня казаться безвредной. Почему это мне придется быть в основном с тобой?
– Мне нужен человек, находящийся рядом, который смог бы как проникать в алаагские зоны, так и пользоваться доверием людей Сопротивления, – сказал он ей.
Она побледнела.
– Проникать в алаагские зоны? Вроде миланского штаба, где ты меня впервые увидел?
– Да, – ответил он. – Они не такие уж страшные и не настолько отличаются от нас, если у тебя есть право бывать у них. Скоро я подробнее расскажу тебе об этом. Но основная проблема – это язык.
– Какой язык?
– Алаагский, – сказал он.
Краска, сошедшая с ее лица секундой раньше, успела частично вернуться. Теперь она снова сошла.
– Но люди ведь не могут говорить, как пришельцы?
– Нет, могут, – откликнулся он. – Ну, если быть совершенно честным, то не могут. Можно научиться говорить не совсем как алааги, но достаточно разборчиво, чтобы алааги поняли и нашли, что твоя разговорная речь и понимание языка приемлемы. В конце концов, это моя работа…
Он немного рассказал ей о первых наметках Лит Ахна в отношении обучения людей на переводчиков и курьеров и их тестирования, а также о других служащих, которые будут непосредственно работать с алаагами.
– За исключением переводчиков вроде меня самого, – сказал он, – большинство людей-служащих должны лишь понимать некоторые алаагские слова, что совсем не трудно. Существует несколько команд, сопутствующих любой выполняемой работе, и их довольно быстро узнает и поймет любой, кто обладает нормальным слухом. Разговорная речь – совсем другое дело, и здесь ты фактически права. Мы, разумеется, не в состоянии говорить так, как они. У нас нет для этого голосового аппарата. Наш голосовой аппарат не полностью идентичен алаагскому и отличается по физическим размерам.
– Из твоих слов не следует, что все это легко, – сказала она. Он заметил, что она не двигается, но как-то вся сжалась. – Получается, что это трудно.
– Те из нас, кто оказались природными лингвистами и были отобраны для переводческой группы Лит Ахна, поняли это почти сразу же, поскольку, как я полагаю, привыкли экспериментировать со звуками – весь фокус в том, чтобы аппроксимировать звуки, произносимые алаагами в разговоре. К счастью для нас, существует модель для нашей работы. У детей алаагов высокие голоса, и им не удаются некоторые из тех же звуков, что и нам. Играя на этом различии, возможно убедить взрослого алаага, что он слышит родной язык в терпимой интерпретации. Разумеется, выручает то, что, считая нас зверями, они ожидают от нас самого меньшего и счастливы увидеть хоть какой-то успех.
– Мне что – придется фактически жить в одном из их штабов? – спросила Мария.
– Да. В штабе Лит Ахна – Первого Капитана.
– И все чужаки там будут ждать от меня, что я пойму их и буду с ними разговаривать?
Он намеренно рассмеялся, чтобы победить ее страхи.
– Все совсем не так плохо, – сказал он. – Но мы запрягаем лошадь за пять километров от телеги. Сначала посмотрим, на что ты способна. Я говорил, что есть несколько звуков алаагского языка, которые не удаются маленьким детям-алаагам и которые мы сами можем спокойно произносить неправильно. К сожалению, в названии их расы – алааги – нет ни одного из этих особых звуков, и это также первейшее слово, по которому они делают мгновенную оценку интеллекта любого человека, его произносящего. Дай-ка я послушаю, как ты его попытаешься сказать… «Алааг».
Она довольно долго смотрела на него через стол, потом посидела мгновение с открытым ртом, не произнеся ни звука, и снова закрыла рот.
– Не могу произнести это так, как ты, – сказала она. – Просто не могу.
– Все-таки попробуй. «Алааг».
Она долго смотрела на него, потом сделала глубокий вдох, как ребенок, который собирается задуть свечи на именинном торте, и заговорила – но не торопливо, как Питер. Она говорила осторожно и точно, стараясь имитировать каждый изгиб его рта при произнесении слова.
– А-а… я-а… х-аг, – произнесла она. Он уставился на нее.
– Хорошо! – сказал он, вслед за чем быстро поправил себя: – Не хочу сказать, что ты произносишь это так, как следует, – пока, – но ты на верном пути. Укороти первый звук, а второй звук – ты права, он похож на «я-а», но фактически ближе к «л». Представь себе удвоенное «л». Язык должен вибрировать – дрожать, упираясь в нёбо при произнесении этого звука. Попробуй еще раз.
– А-а… ял… аг, – произнесла она и поправила себя: – Нет, это было даже хуже.
– Ты слишком сильно стараешься. И в первый раз ты сделала правильно, закончив звуком «х-аг». Но это не совсем точно. В этой части слова взрослый алааг произносит более глубокий гортанный звук, чем мог бы любой человек. Дети пользуются чем-то вроде прерывистого кашля для его заполнения. Попробуй сделать так сама. Попро-буй произнести глухое «х»; скажи «хах» на выдохе.
Она сделала это.
– Теперь попытайся еще раз сложить все вместе… Они продолжали практиковаться. У Марии некоторое время получалось, потом стало хуже.
– Ты начинаешь уставать, – сказал он. – Оставим это пока. Вот что я собираюсь делать в последующие две недели, пока я здесь: проводить каждую свободную минуту, работая с тобой, и выучить свободно говорить несколько фраз, которые могут тебе понадобиться. Кроме того, тебе надо будет научиться немного понимать алаагский язык. Мы потренируемся: я буду говорить определенные установочные фразы, а ты – отвечать.
– Но каким образом я буду всем этим пользоваться?
– О-о, – сказал он, – Извини. Теперь я сам ставлю телегу впереди лошади. Я хочу попытаться уговорить Лит Ахна принять тебя – молодую девушку, которая мне повстречалась и которая только благодаря природным данным немного научилась алаагскому языку, – в Корпус переводчиков в качестве моего личного ассистента-связного.
По ее лицу он догадался, что она не понимает, и продолжил, не дав ей открыть рта.
– Еще раз извини, – сказал он, – Я позабыл о том, что очень мало рассказал Питеру и остальным, и как много надо знать тебе. Питер сказал тебе, что новый алаагский проект здесь – это орган управления со штатом, состоящим из людей, но находящимся под контролем алаагов, и организован для увеличения производительности труда на этих островах?
Она кивнула.
– Отлично, – произнес он, – но я не сказал Питеру, что послан в качестве связного от Лит Ахна, о котором тебе придется привыкнуть думать, даже во сне, как о Первом Капитане, – он повторил для нее звание на алаагском, – к Лаа Эхону, который придумал этот проект и его контролирует…
– Но Лаа Эхон – командующий нашего Миланского региона.
– Верно. Но и другое тоже. Все дело экспериментальное и относится к области, я бы сказал, алаагской политики, если слово «политика» не сбивает с толку там, где речь идет об алаагах. Как бы то ни было, я должен докладывать Лит Ахну по поводу человеческого фактора в этом проекте. Лаа Эхону выгодно, чтобы проект заработал. Возможно – но не наверняка – Лит Ахну выгодно, чтобы он провалился, а нам, людям, выгодно, чтобы проект заработал. Мы хотим, чтобы он заработал с тем, чтобы по всему миру были открыты другие такие же органы управления и чтобы алааги стали зависеть от них в смысле получения продукции, производимой на Земле. И мы надеемся, что придет такой день, когда путем нарушения эффективности этих органов управления мы сможем показать, что Земля ненадежна с точки зрения производства, и поэтому алааги станут искать другие планеты для колонизации. Тогда они уберутся и оставят нас в покое. Ты следишь за ходом моей мысли?
– Я понимаю то, о чем ты рассказываешь, – произнесла она. – Но не вижу, каким образом это можно осуществить.
– Большую часть этого я объясню позже. Главное то, что я должен быть связным во всей контролирующей системе и что мне понадобится помощь – как я говорил, человек, состоящий одновременно как в Корпусе курьеров-переводчиков, так и в Сопротивлении. Это должен быть также один из немногих людей, знающих, как я выгляжу, чтобы сократить число людей, которые могли бы опознать меня в том случае, если их схватят и будут допрашивать алааги. И наконец, это должен быть человек, обладающий, по моему мнению, интеллектом и другими способностями для выполнения намеченного. Это ограничило диапазон поиска теми из вас, кто видел меня в Милане; а из них только ты и Питер могли, как я надеялся, быть принятыми в Корпус переводчиков. Питер мне нужен для другой работы.
Он остановился и взглянул на нее.
– Знаешь, ты ведь можешь отказаться, – сказал он. – Я могу воспользоваться твоими услугами, если только ты хочешь работать со мной, если хочешь помочь.
– Я хочу, – сказала она. – Но ты меня пугаешь. Я до смерти напугана всеми этими вещами, о которых ты так небрежно говоришь, вроде того, что надо будет жить в алаагском штабе. Но я хочу это делать.
– Прекрасно, – сказал он. – Полагаю, ты ведешь себя храбрее меня, окажись я в той же ситуации, – ведь ты фактически не знаешь, во что ввязываешься.
Он огляделся кругом в поисках официанта.
– Давай закажем поесть, – предложил он. – Мне надо много тебе рассказать. По сути дела, у нас может не хватить сегодня времени.
Они сделали заказ, и, когда принесли еду, он принялся ей рассказывать. В глубине души он был поражен и разочарован, обнаружив, что ее невежество в отношении алаагов превышает то, что он подозревал у участников Сопротивления. Он подробно говорил об организации алааг-ского общества, положении в нем таких персон, как Лит Ахн и Лаа Эхон, законах, нравственных правилах алаагов и их взглядах на жизнь. Он пытался объяснить, что каждый алааг обладает индивидуальностью, и описать, какие черты отличают одного от другого; и то, как важно для любого человека, являющегося собственностью одного из них, знать личность своего хозяина и быть в состоянии предсказывать даже незначительную реакцию алаагов на обычные ежедневные события.
Он пытался втолковать ей, насколько важна разница между тем, что приемлемо для алаага и любого человека, которого контролируют алааги, и что неприемлемо. И наконец, он постарался доказать ей реальность этой информации, показав, как все эти элементы помогли создать теперешний мир и особые законы, установленные алаагами для людей, чтобы этот мир существовал.
К моменту окончания ужина он почти охрип. Шея и затылок слегка болели от напряжения, в котором он находился, пытаясь получше втолковать ей разные вещи. Когда он наконец замолчал, то внезапно почувствовал себя полностью изможденным.
Откинувшись на стуле, он одним глотком осушил бокал вина – вещь, необычная для него.
Она улыбнулась ему немного задумчиво.
– Да, – сказала она. – Ты носишь невидимый плащ и посох, даже когда одет, как сейчас.
– О-о, – сказал он. – Прости. Мне надо было представиться снова. Меня зовут Шейн Эверт. Тебе это пригодится, чтобы говорить обо мне с другими людьми в Корпусе курьеров-переводчиков и штабе, где меня знают.
– Я помню твое имя, – сказала она. Повинуясь порыву, она протянула руку и нежно дотронулась пальцами до его щеки. – Но для меня единственно верное твое имя – это Пилигрим.
•••
Глава одиннадцатая
•••
– Зверь, – сказал Лаа Эхон шесть дней спустя, – у тебя было десять дней для наблюдения за скотом в работе согласно этому проекту. Представь мне отчет.
Заключенный вместе с алаагом в его офисе в сферу уединения, Шейн стоял перед письменным столом, за которым сидел Лаа Эхон. Не то чтобы Шейн вытянулся по стойке «смирно», но все же обстановка во многом отличалась от той, более свободной, в которой он обычно докладывал Лит Ахну.
Как и обычно, когда бы Шейну ни приходилось иметь дело с алаагом, сначала возникал первый приступ страха, быстро перерастающий в такое сильное напряжение, что все чувства замирали, подчиняясь единственному желанию дать правильные ответы, которые были бы одновременно приемлемыми и безопасными. Как-то он подумал, что испытываемое им в эти минуты должно напоминать то, что чувствует канатоходец в цирке перед тем, как вступить на тонкую, туго натянутую металлическую проволоку, от которой зависит его жизнь.
– Когда я сюда прибыл, – отвечал Шейн, – в штате проекта насчитывалось двадцать пять голов скота. С того момента число возросло до тридцати двух…
– Нет необходимости говорить мне то, что я уже знаю, – прервал его Лаа Эхон. – Меня интересует лишь твое мнение об этих зверях.
– Прошу прощения, непогрешимый господин, – сказал Шейн. – Мое мнение о тех, кто вошел в штат за время моего пребывания, еще недостаточно четкое из-за недостатка времени, но я успел понаблюдать за теми, кто уже состоял в штате раньше. Как бы то ни было, все кажутся подготовленными – одни лучше других, но все соответствуют уровню способностей, адекватному для выполнения поставленных перед ними задач.
– Меньшего я и не ожидал, – сказал Лаа Эхон. – Есть ли кто-то с недостатками, которые могут оказаться в дальнейшем источником проблем?
– Не заметил ни одного, непогрешимый господин, – ответил Шейн. – Это не значит, что такие проблемы не могут возникнуть в определенных случаях. Существуют два возможных источника будущих проблем, о которых можно было бы сообщить непогрешимому господину. Поскольку проект еще совсем новый и служащие были вместе недолго, у них еще не было времени…
Он замялся.
– Почему ты не продолжаешь? – спросил Лаа Эхон.
– Подыскиваю слово, чтобы объяснить нечто непогрешимому господину – то, что характерно для скота и чего нет у истинной расы и для обозначения чего я не знаю слова в истинном языке.
– Понимаю, – сказал Лаа Эхон, что удивило Шейна. – Не торопись и опиши это наилучшим образом.
– Одной из особенностей нашей звериной расы, – начал Шейн, – является то, что наши отношения с себе подобными изменяются за время знакомства…
– В истинном языке есть слово, описывающее такой процесс, – промолвил Лаа Эхон. – Это архаичное слово, редко употребляемое. Тем не менее мне любопытно узнать, что один из прославленных переводчиков Лит Ахна не знает его. Слово это…
Издаваемые им звуки Шейн в уме интерпретировал как выражение «близкие отношения».
– Благодарю непогрешимого господина. В таком случае, им не хватает близких отношений, которые постепенно возникнут, когда они будут проводить больше времени друг с другом. Такие близкие отношения могут улучшать их совместную работу, а в некоторых случаях и мешать ей.
Время покажет. Но если меня попросят оценить ситуацию, я сказал бы, что в целом все это пойдет на пользу данной группе скота, хотя почти неизбежно, что в общей массе найдется одна или несколько особей, которых позже лучше будет заменить другими зверями.
– Хорошо, – сказал Лаа Эхон. – Это та информация, которая мне нужна. Поскольку я проявил интерес к тому факту, что ты не знаешь выражения «близкие отношения», добавлю, что я также заинтересован в твоем правильном его произнесении после того, как ты услышал его от меня. Итак, в настоящее время штат удовлетворителен – раз уж ты в этом уверен, – но, поскольку могут иметь место близкие отношения, то некоторых зверей, возможно, придется заменить. Но ты упомянул о другом возможном источнике будущих проблем.
– Да, непогрешимый господин. Другой состоит вот в чем: как вы знаете, мы, звери, подвержены слабостям, не известным представителям истинной расы. Одна из них заключается в том, что, когда один из зверей получает власть и привыкает к ней за какое-то время, у него может возникнуть искушение злоупотребить этой властью – возможно, даже использовать ее для удовлетворения личных желаний или защититься ею от раскрытия провала собственной работы со стороны зверя-начальника или даже руководителя истинной расы. Но опять же, для обнаружения подобных вещей необходимо время.
– Считаю очень интересным то, что ты рассказываешь, – сказал Лаа Эхон. – Я доволен тем, что ты без колебаний говоришь о возможных слабостях служащих, что является следствием пороков, обычных для вашей расы. Могу ли я считать, что и ты подвержен тем же порокам?
– Вынужден допустить это, непогрешимый господин, – сказал Шейн. – Тем не менее мне выпал жребий быть слугой одного из представителей истинной расы, и я нахожу в истинной расе многое из того, что мне хотелось бы видеть в себе. Поддаться тем порокам, о которых я упоминал, значило бы поставить себя в условия, когда невозможно достичь образцов, наблюдаемых мною в расе безупречных и непогрешимых. Поэтому очень маловероятно, чтобы я поддался такому искушению. Последовала небольшая пауза.
– Для зверя, – произнес Лаа Эхон, – ты говоришь с необычайной смелостью, выражая желание смоделировать свое поведение по образцу представителей истинной расы. Должен предостеречь тебя, что в разговоре со мной ты не должен смешивать эту смелость с разрешением выходить за границы дозволенного в смысле того, что могут говорить тебе подобные представителю истинной расы.
Шейну вспомнился младший алаагский офицер из штаба Лаа Эхона в Милане, говоривший: «Я не из тех, кто позволяет своему скоту выслуживаться».
– Я запомню слова непогрешимого господина и буду постоянно хранить их в памяти, – вымолвил Шейн.
– Хорошо. Теперь меня особо интересуют три этих зверя, которые заняты в руководстве, – Том-зверь, Уолтер-зверь и Джек-зверь. Можешь ли что-нибудь сообщить о них?
– Они представляются мне необычайно способными, непогрешимый господин, – ответил Шейн. – Кроме того, непогрешимому господину может показаться интересным тот факт, что в особенности Том-зверь несказанно счастлив получить эту работу. Он предвидит, что в результате мы, скоты, сможем более эффективно служить нашим хозяевам.
– Так именно этот зверь дал мне понять, – проговорил Лаа Эхон.
Он неожиданно поднялся на ноги, возвышаясь над Шейном, – их разделял лишь стол, который, казалось, сузился.
– Я немедленно отбываю в Миланский регион, – сообщил Лаа Эхон. – Буду отсутствовать по меньшей мере три дня, и на это время замещать меня будет Мела Ку.
Настроение Шейна резко улучшилось. Во время поездки в Лондон он рассчитал, что Лаа Эхон, независимо от своей заинтересованности в проекте, не сможет позволить себе отсутствовать на основном посту в Милане две недели без перерыва. Шейн дожидался намека на то, что тому потребуется уехать из Лондона, прислушиваясь ко всем разговорам алаагов, прочитывая все алаагские документы, к которым имел доступ. И все же неудивительно было, что ему не удавалось до сих пор узнать время отъезда Лаа Эхона. Сам Лаа Эхон мог принять решение уехать лишь несколько часов или минут тому назад.
– Данный зверь будет во всех вещах подчиняться безупречному сэру Мела Ку, – пообещал Шейн.
– Хорошо. Можешь идти.
Сфера уединения вокруг них пропала.
Шейн вышел. Двадцать минут спустя он увидел, как Лаа Эхон направляется к своему личному курьерскому кораблю, находящемуся на крыше их здания, и через пятнадцать минут после того он был у двери на цокольном этаже, ведущей в комнату, название которой переводилось с алаагского как место, бывшее когда-то музеем, а теперь – хранилищем оружия.
В здании и на прилегающей территории находились три алаага, в их числе и Мела Ку. Все трое работали посменно для выполнения приказаний Лаа Эхона. Мела Ку, как старший офицер и непосредственный помощник командующего, работал в основную, дневную смену с Лаа Эхоном. Двое других – в вечернюю и утреннюю смену, поэтому в любое время в здании присутствовал дежурный алааг.
Сейчас дежурным был Мела Ку, но, поскольку Лаа Эхон отбыл, он теперь нес всю ответственность, поэтому немедленно переместился за стол в офисе, который обычно занимал вместе с командующим офицером. Это произошло в тот самый момент, когда Лаа Эхон вывел курьерский корабль со стартовой площадки и направил в сторону безвоздушного пространства. Два других алаага, очевидно, оставались в своих комнатах.
Шейн сделал обход здания, чтобы убедиться в том, что так оно и есть. Никакие сюрпризы его действительно не ожидали. Алааги, свободные от несения службы, почти все время проводили в штабе. Похоже, они занимались тремя основными видами деятельности, помимо работы и физических упражнений, и большая часть этой деятельности происходила во время формального свободного времени. Основное времяпрепровождение в свободные часы состояло в просмотре на настенных экранах сцен из давно прошедшей – тысячи лет тому назад – жизни на их родных планетах. Все это очень сильно напоминало религиозные ритуалы. Из двух остальных видов деятельности одним был сон, ибо пришельцы, Похоже, нуждались в ежесуточном десятичасовом сне, а другим – какая-то непонятная игра. Нажимая определенные кнопки, игроки составляли светящиеся фигуры на вмонтированном в стол плоском экране или прямо в воздухе.
Двое свободных от дежурства вряд ли сейчас играют, потому что тот, кому заступать в раннюю утреннюю смену, наверняка спит перед ней. Второй, предоставленный сам себе, или смотрит фильм о прошлом, или работает, или же играет в эту игру в своей комнате.
Это означает, что у Шейна появился реальный шанс пробраться незамеченным в хранилище оружия. Лаа Эхон должен был знать, что Лит Ахн еще раньше снабдил своих курьеров-переводчиков ключами, отпирающими большую часть дверей, закрытых для всех остальных, кроме алаагов. Тем не менее почти наверняка его подчиненные этого не знали, если только миланский командующий не предупредил их об этом – но повода делать подобное предупреждение не было. Мало того что среди алаагов не было преступлений – то, что считалось хоть сколько-нибудь важным, например оружие, действовало только в руках алаагов.
Притом представлялось почти невероятным, чтобы зверь мог владеть ключом алаага. Только исключительные обязанности курьеров-переводчиков, заставляющие их иногда пользоваться теми же, что и чужаки, путями сообщений в алаагских штабах, давали возможность таким, как Шейн, иметь при себе ключи.
Оказавшись перед дверью арсенала, которая выглядела как обыкновенная деревянная панель, но, как он знал, представляла собой гораздо большее, Шейн вынул из кармана прямоугольник серого материала – ключ – и прикоснулся одной его стороной к двери.
Дверь перед ним растворилась, превратившись сначала в коричневый туман, а потом в ничто. Он шагнул в образовавшийся проем и оглянулся. За спиной опять была закрытая дверь. Он посмотрел вперед.
Арсенал оказался больше, чем можно было себе представить исходя из обычного вида двери. Он производил впечатление большого помещения, вырезанного из белого пластика или белоснежного камня и разделенного на бесчисленные ниши и канавки, в каждой из которых, как на показ, был выставлен образец оружия. Неяркий белый свет, исходящий непонятно откуда, заливал пространство. Пол под ногами, хотя и не покрытый ковром, был мягким – мягче, чем в любом здании алаагов, если не считать арсенала в штабе Лит Ахна, во много раз превосходящего по размерам то место, где он находился теперь.
Одиночные предметы, каждый из которых занимал собственную нишу, были средствами вооружения. Каждый алааг владел личным оружием, по сути фамильной вещью, передаваемым из поколения в поколение с давних времен, когда оно было направлено против тех, кто изгнал алаагов с родных планет. Дубликаты подобного оружия использовались для обычных целей – вооружения охраны в штабе или патрулирования завоеванных городов Земли.
Оригиналы оружия, это ценное наследие, извлекались из ниш только для церемоний исключительной важности и сразу по их окончании возвращались на место. Куда бы ни направлялся алааг, с ним было его родовое оружие. К нему редко прикасались, но, подобно всякому алаагскому оружию, оно во всякое время было заряжено и готово к бою.
И все же оно было скорее символичным, чем реальным. В конечном итоге единственным врагом, которого алааги по-настоящему боялись, являлась раса, изгнавшая их с родной планеты; и если уж придется снова столкнуться с ней, ручное оружие вроде этого будет почти бесполезно – как спички перед лицом снежной бури. Но оно оставалось необычайно важным символом.
Каждый из четырех алаагов, связанных с проектом, располагал собственной зоной в арсенале. У троих подчиненных офицеров все оружие находилось в их зоне. У Лаа Эхона в его зоне было лишь несколько символических образцов, поскольку большая часть родового оружия командующего должна была находиться в Милане. Шейн, собираясь пройти в заднюю часть хранилища, на секунду остановился, чтобы взглянуть на «длинную руку» – оружие, больше других напоминающее человеческую винтовку, которое Лаа Эхон имел бы при себе, отправься он верхом на одном из ездовых животных, почти столь же символичных для чужаков, что и оружие. «Длинная рука» выделялась темным силуэтом на фоне белого гнезда, заполнив его своей двухметровой длиной.
Он видел такое оружие много раз. Подобные образцы висели не только на стенах штаба Лит Ахна, Дома Оружия, но он также видел их там в арсенале. Он видел даже аналогичную «длинную руку» самого Лит Ахна, когда однажды был послан за чем-то из его арсенала. Предметы, за которыми его посылали, были всегда какими-то пустяками, не имеющими отношения к оружию. Человекообразным – зверям – никогда не разрешалось прикасаться к оружию алаагов. В сущности, сделать это значило бы автоматически навлечь на себя смертное наказание – это относилось и к таким, как Шейн. Не из-за возможной опасности – ибо было известно, что ни одно оружие не сработает в руках любого неалаага, – но потому, что прикосновение низшего существа, как считали алааги, могло осквернить такое оружие.
На мгновение Шейна захватило непреодолимое желание вынуть «длинную руку» Лаа Эхона из ниши. Его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны – открытое неповиновение правилу, предписывающему никогда не прикасаться к такого рода вещам. С другой стороны – с трудом сдерживаемая потребность проверить для себя, насколько справедливо утверждение, что оружие не сработает в руках человека. Но все желания перекрывало восхищение, которого он немного стыдился, но которое не мог в себе побороть.
Он открыл для себя, что, находясь достаточно долго среди алаагов, подпал, пусть даже и в небольшой степени, под очарование мистики их оружия. Какая-то потаенная его часть жаждала взять в руки «длинную руку», подобно тому, как ребенок или дикарь может желать потрогать предмет, которому приписываются великие магические свойства, испробовать, не перейдет ли к нему частичка этой магии и вместе с ней – отвага и прямодушие владельцев.
Он заставил себя отвернуться от оружия, не прикасаясь к нему, и направился в дальнюю часть хранилища. По пути он проходил мимо образцов бережно хранимого родового оружия каждого из офицеров, работающих в этом здании, затем – мимо оружия для каждодневного использования, сложенного вместе по типам, поскольку у этого оружия не было своего владельца. И наконец он добрался до цели – зоны, в которой находилось то, что привело его сюда. Это был отдел одежды и других вещей, наподобие тех, которые ему разрешалось приносить для Лит Ахна в Доме Оружия.
Эти вещи зверю разрешалось трогать. И они, к счастью, могли ему послужить. По крайней мере, так было с некоторыми из них, когда он оставался один в арсенале Дома Оружия достаточно долго, чтобы испробовать что-то из них. У него тогда было время поэкспериментировать примерно с двумя десятками случайно выбранных предметов, ибо они были вроде игрушек для взрослых, проявляющих волшебные свойства при правильном обращении… и все же это были не более чем простейшие каждодневные инструменты алаагов.
Прежде всего сейчас он искал устройство, способное поднять его на верхушку часовой башни у северного крыла Парламента, к самому Биг-Бену, огромным часам. И вскоре он нашел этот предмет, точную копию того, с которым экспериментировал в арсенале Дома Оружия. Это были надеваемые на пальцы алаага кольца, одно – большое, спадающее даже с двух пальцев Шейна, сложенных вместе, другое – поменьше, скользящее вокруг большого.
Он свободно надел устройство на средний палец, сжал руку в кулак, чтобы удержать кольцо на месте, и очень осторожно стал перемещать маленькое кольцо вдоль большого. Какое-то мгновение казалось, что ничего не происходит, а потом он почувствовал, что ступни его не давят на пол с прежней силой. Он медленно подвинул меньшее, управляющее кольцо чуть дальше и ощутил, что полностью оторвался от пола и начинает подниматься к потолку. Торопливо поставив управляющее кольцо в исходное положение, он положил прибор в правый карман брюк.
Следующий предмет был одним из личных инструментов. На поиски ушло больше времени, и Шейн уже хотел уйти, когда наконец обнаружил его. При ближайшем рассмотрении это оказалась небольшая коробочка, сделанная, по-видимому, из металла, размером с его ладонь. В центр одной из поверхностей был вмонтирован переключатель. Он осторожно передвинул рычажок, держа прибор в руках.
На мгновение ему опять показалось, что ничего не происходит. Потом вокруг него моментально возникла серебристая сфера. Вздохнув с облегчением, он вернул переключатель в исходное положение и положил предмет в карман пиджака. Он заметно оттопыривал карман, и, немного подумав, Шейн переложил его в левый карман брюк. Здесь он тоже был бы заметен, но пола пиджака закрывала резкие контуры, выступающие сквозь одежду.
Похититель снова воспользовался ключом и торопливо вышел из хранилища. Он намеревался как можно быстрее покинуть здание. Но у входной двери дежурный охранник за стойкой остановил его со словами:
– Губернатор просил передать вам, что ожидает вас.
Шейн помедлил, вспомнив о предметах в карманах брюк, но потом решил, что будет смело отметать проявления любопытства на этот счет, прикрываясь своими правами независимого наблюдателя проекта. Он повернулся и пошел назад, вверх по лестнице, в кабинет Тома Олдуэлла.
Он увидел всех троих – Олдуэлла за столом, Раймера и вице-губернатора Джека Уилсона – в креслах напротив него. Они произнесли приветственные слова, а Джек пододвинул кресло, на которое Шейн уселся, становясь частью их кружка.
– Мы говорили о том, насколько хорошо продвигаются дела, – сказал Том с лучезарной улыбкой. – Интересно будет посмотреть, в какой степени необходим Лаа Эхон, насколько нам будет его не хватать, пока он отсутствует. Думаю, он покинул нас ненадолго.
– Совсем ненадолго, – подтвердил Джек.
– Или же наоборот, – вставил Раймер. Шейн оглядел их лица.
– Его работа состоит лишь в том, чтобы контролировать, как вы делаете свою, – сказал он. – Не думаю, что он понадобится, как вы говорите. Охранник при входе сказал, что вы хотите поговорить со мной, Том.
– Ах, это… – Том махнул рукой. – Ничего особо важного. Просто мы поняли, что вы только что, перед отъездом Лаа Эхона, беседовали с ним о нас.
– С чего вы взяли? – спросил Шейн.
– Ну… – Том прикоснулся к кнопке на панели, вмонтированной в стол. Тотчас же кабинет наполнился звуками двух голосов, говорящих по-алаагски. Один из голосов был голосом алаага, другой – человека, говорящего на чужом языке, – голосом Шейна.
Шейн подскочил на стуле.
– Вы в своем уме? – заорал он на Тома. – Выключите это!
Том снисходительно улыбнулся, но протянул руку и прикоснулся к кнопке. Звуки голосов резко прервались. Шейн откинулся в кресле.
– Вы так ничего и не поняли про алаагов? – спросил он, потом повернулся к Раймеру: – Уолт, вы, по крайней мере, должны знать, что может получиться из подслушивания разговоров в комнате, принадлежащей одному из хозяев!
– Успокойтесь, – резко произнес Раймер. – Мы не устанавливали никакой аппаратуры для подслушивания. Это здание когда-то принадлежало одному из африканских консульств и было напичкано проводами сверху донизу. Единственное, что мы сделали, – нашли эту систему, составили ее план и подключились к ней в разных местах.
– Вы считаете, это не одно и то же? – вскипел Шейн. – Если алааги узнают, то повесят вас на пиках только за намерение подслушать.
– Нет оснований считать, что узнают, – сказал Том. – Как бы то ни было, это своего рода эксперимент, не более. Если вам так это не нравится, не будем повторять. Просто интересно, что нам довелось подслушать, как вы разговариваете с Лаа Эхоном о нас троих.
«Довелось» – безусловно, совсем не подходящее слово, мрачно подумал Шейн, но сейчас не было смысла разбираться в этом. И подумать только, что он с уверенностью говорил Питеру о том, что местная полиция или Внутренняя охрана не осмелятся подслушивать телефонные разговоры слуг алаагов, таких как он; а здесь они, по сути дела, секретно записали разговор своего хозяина. Это доказывает: нельзя забывать о том, что всегда найдутся болваны, которые осмелятся сделать непредсказуемое.
– Интересно? – спросил он. – Почему?
– Ну, человеку всегда интересно узнать, что о нем говорят, – сказал Том, для убедительности положив ладони перед собой на стол, – и как вы знаете, мы были не в состоянии понять то, что было сказано, – только узнавали звуки собственных имен, когда они звучали в разговоре. Мы надеемся, вы перескажете нам, что говорили о нас.
– Нет, – сказал Шейн. – Мог бы, но не скажу. Это сделает меня почти таким же виновным, как вы с вашим подслушиванием. Забудьте о разговоре – и уничтожьте эту запись.
– Может быть, вы и не желаете признать то, что сказали, – повысил голос Джек, – и, возможно, мы трое не понимаем смысла разговора, но существуют лингвисты, не являющиеся собственностью пришельцев, и, хотя они не владеют их разговорным языком, могут поработать с пленкой и разгадать то, что было сказано.
– Нет, нет, – поспешно произнес Том, – Шейн знает чужаков гораздо лучше нас. Мы уничтожим пленку и забудем этот разговор. Позаботься об этом, Джек. Могу я рассчитывать на тебя в этом?
– Если ты так говоришь, Том, – сказал Джек.
– Как бы то ни было, – продолжал Том, – мы все достаточно хорошо знаем Шейна, чтобы надеяться, что он не скажет ничего, нас порочащего – если, конечно, таких вещей не существует…
Он расплылся в широкой улыбке, предназначенной для всех присутствующих.
– А вообще-то я не верю, что есть такие вещи, – закончил он, поднимая руку. – Нет, Шейн, я даже не прошу намекнуть на то, как вы отзывались о нас. Я полностью доверяю вашему здравому смыслу и порядочности.
– Благодарю, – сказал Шейн.
– Не стоит благодарности. Теперь – по другому вопросу. Похоже, к нам скоро присоединится один из ваших коллег в качестве постоянного переводчика для работы над данным проектом; он предоставлен на время Лит Ахном. Человек по имени Хельмар Янсен. Он прибывает завтра. Я думал, вы можете дать нам хоть какое-то представление о нем: какой он, какую работу предпочитает выполнять, – любую информацию, которую сочтете нужным сообщить, – разумеется, конфиденциально.
Шейн за последние два года настолько натренировался скрывать свои чувства, что даже не поднял брови при имени Хельмара Янсена. Дело было не в том, что из всего Корпуса переводчиков это был наименее подходящий выбор, а в том, что в самом выборе Хельмара заключалась ирония. Он был крупным молодым человеком – достаточно крупным и мощным пропорционально росту, чтобы быть определенным во Внутреннюю охрану, если бы не его намного более ценные лингвистические способности. При этом он отличался такой мягкостью и обходительностью манер, что у некоторых людей возникало впечатление, что он бесхарактерный. Ирония заключалась в том, что под этой чрезвычайно мягкой оболочкой скрывалось, вероятно, самое упрямое человеческое существо, которое Шейну доводилось встречать. Раз уж Хельмар принимал решение относительно чего-либо, не было никакого смысла обсуждать это с ним, поскольку он вас просто не слышал. Интересно будет посмотреть, как они с Томом уживутся.
– Хельмар примерно моего возраста, – сказал Шейн. – По происхождению швед и очень хороший лингвист – силен и в алаагском тоже. Он приятный, общительный, – мысленно Шейн скрестил пальцы за спиной, – и вы увидите, что лучший компаньон для выпивки, чем я.
– До чего же мило! – сказал Том. – Не думаю, что он любит злачные места больше вашего, Шейн. Просто приятно услышать хороший отзыв о человеке, с которым нам предстоит работать в тесном контакте. Да – и послушайте, мы вас не задержим. Прошу прощения за то, что спросил вас о разговоре с Лаа Эхоном. Не беспокойтесь, мы уничтожим пленку с записью разговора.
– Тогда хорошо. – Шейн поднялся на ноги. – Мне пора возвращаться в гостиницу. Увидимся завтра.
– Конечно, конечно, – промолвил Том, и двое других пробормотали что-то одобрительное.
Шейн вышел. Итак, уничтожат ли они пленку? – думал он про себя. Черта с два! Они будут продолжать держаться за нее в надежде, что она им пригодится, пока что-то здорово не напугает их и не заставит уничтожить улику.
Выйдя из здания, он прошел вперед несколько кварталов и поймал такси, назвав водителю адрес не отеля, а ресторана, где у него была назначена встреча с Питером.
•••
Глава двенадцатая
•••
По пути в ресторан на Шейна неожиданно нахлынули чувства, ввергшие его в депрессию. Он не мог себе вообразить, что его приключение с участниками Сопротивления и Марией так на него подействует.
Сгущающаяся темнота на улицах, по которым он проезжал, еще больше угнетала. У него еще раньше возникла необходимость поговорить с Питером, и Питер, к его удивлению, с готовностью согласился. Он убедил Питера в необходимости выбрать ресторан, который не посещают люди Сопротивления, чтобы избежать опасности быть узнанными. Ясное дело, Питер действовал соответствующим образом. Дорога, по которой ехало такси, привела Шейна в район Лондона, совершенно ему незнакомый. Улицы были заполнены старыми, довольно высокими, стоящими в ряд домами, каменные входные ступеньки их начинались почти от края очень узкого тротуара.
Выпавший немного раньше снег мог бы отчасти скрыть эту неприглядную картину, но к этому времени снег повсюду под ногами либо растаял, либо превратился в черное месиво, что делало округу особенно грязной и унылой.
Шейн поймал себя на том, что примечает явную бедность пешеходов. Образы, возникающие за окном автомобиля, могли принадлежать прошлому столетию – люди были обмотаны и завязаны в тряпки, чтобы не замерзнуть. В сущности, создавалось общее впечатление уныния и нищеты.
Вид этих людей взволновал Шейна и направил его мысли в ту сферу, которой он долгое время избегал. В течение прошедших двух с лишним лет он жил или с алаагами, или в отелях и других учреждениях, которые были по меньшей мере чистыми и гостеприимными. Он постепенно стал забывать пункт одного из указов алаагов о том, что только очень незначительное число людей может жить на одинаковом уровне – как алааги, независимо от звания.
Этот указ позволил несколько улучшить положение живущих в самых ужасных трущобах перенаселенных городов и бедных сельских областях. Но для остальной части населения планеты резко ухудшить условия существования означало поставить людей на грань выживания. Раньше Шейн признавал этот факт умозрительно. Теперь он ощущал его нутром. Даже такси, в котором он ехал, было частной машиной, водитель которой не мог позволить себе жечь бензин для собственных нужд, поэтому использовал машину для дополнительного заработка после окончания постоянной работы.
Правда заключалась в том, что алааги до сих пор не уравновесили доходы. Они немного выровняли их на основе того, что оставалось после обложения их налогом с продукции земного шара. Не только запасы продовольствия и минеральные ресурсы, но и многие другие вещи, в которых люди не находили пользы, регулярно отбирались для нужд алаагов-оккупантов или для доставки на другие планеты, где правили чужаки. Там доставляемое на космических кораблях сырье перерабатывалось в необходимую алаагам продукцию руками туземцев, уже давно находящихся в услужении у алаагов и хорошо обученных. Шейн не имел понятия, какая доля мирового объема продукции уплывала таким образом, но предполагал, что это может быть примерно одна треть.
В теории алааги считали, что совершенно незначительно нарушают общественный уклад и традиции завоеванных зверей. Но практика их оккупации оказалась насмешкой над этой теорией.
Шейн спохватился, спрашивая себя, почему именно сейчас, а не раньше задумался он о порядке вещей под властью алаагов. Ответ возник тут же сам собой – Мария.
Она пришла к нему по собственной воле, и сильнейший эффект ее присутствия рядом с ним заключался в том, что исчезла та защитная оболочка, которой он окружил себя за эти годы, поставив его перед лицом того, что алааги действительно сделали с его планетой.
И теперь осознание им того, что они совершили, заставляло его принимать решения, кажущиеся прямо-таки удивительно сложными.
Его первоначальная идея казалась поначалу такой простой и ясной. Как он знал, люди Сопротивления только и ждали случая поднять восстание. Все, что от него требуется, говорил он себе, это дать им свободу действовать, полностью отдавая себе отчет в том, что такое восстание безнадежно и он сможет использовать его подавление в собственных интересах, то есть обезопасить себя и Марию… и, возможно, одного или двух других, которых следовало бы спасти, вроде Питера.
Мысль о включении Питера и других в число тех, кого ему, возможно, удастся спасти, была одной из тех сложностей, которые, похоже, могут неожиданно возникнуть. Эта мысль на мгновение застопорила ход его рассуждений. Но прежде, чем он смог проанализировать ее, такси подъехало к поребрику.
Машина остановилась. Шейн вышел и заплатил водителю. Ресторанчик, куда его привезли, был расположен в подвальном этаже одного из высоких старых домов; его вывеска представляла собой крашеную доску, освещенную единственной лампочкой, дающей розоватый свет благодаря каким-то ошметкам красного полупрозрачного пластика, которые были склеены вокруг нее в форме глобуса. Он спустился по ступенькам ко входу и вошел в небольшое замызганное помещение, уставленное карточными столами, покрытыми чем-то вроде очень старых скатертей разного цвета. На каждом столе стояла высокая самодельная свеча, причем зажжены были свечи только на занятых столиках. Он едва не споткнулся о стоящую справа грифельную доску, на которой мелом были начертаны два варианта ужина – ягненок с приправой кэрри и пирог с цыпленком. Предлагалось также вино стаканами.
Он знал, что ягненок окажется бараниной, а кэрри подается для того, чтобы скрыть неприятный вкус мяса или остальных частей ужина. В пироге с цыпленком будет очень мало мяса и много наполнителя – муки и воды. «Вино» будет просто вином, какое бы у них ни оказалось под рукой. Белое или красное – этого не оговаривалось.
Оглядев комнату, он увидел Питера, уже сидящего за угловым столиком, изолированным стоящими вокруг пустыми столами от других посетителей. Питер поманил его рукой.
Не нашлось места, где можно было бы оставить плащ и шляпу. Шейн снял их, пока подходил к столу. Он повесит плащ на спинку стула – если только ощутимая прохлада помещения не заставит его надеть его снова, как уже сделали некоторые посетители, чтобы не замерзнуть.
Он подошел к столу Питера. Перед тем стоял большой стакан красного вина, почти полный. Второй стакан вина стоял напротив. Шейн уселся на свободный стул, положив плащ и шляпу на пол между стулом и стеной. Взяв стоящий перед ним стакан, он отхлебнул из него. Вино было ужасным на вкус.
– Давно здесь? – спросил Шейн.
– С того часа, как заведение открылось для ужина, – сказал Питер слегка раздраженным тоном. – Не беспокойся. Я следил за каждым, кто приходил. Не было никого, знакомого мне, так что можно быть уверенным, что здесь нет никого, кто знает меня.
– Отлично, – сказал Шейн. Взяв лежащее перед ним меню, он просмотрел его. – Я возьму ягненка с кэрри. Заказывай.
– Когда сюда доберется официантка, – проворчал Питер.
– Каковы последние сведения о количестве людей, прибывших с континента? – спросил Шейн.
– Восемь, – ответил Питер. – Из Амстердама приехала Анна тен Дринке, из Милана – Джордж Маротта, ты его помнишь, он говорил с тобой по-баскски. Альбер Дезуль из Парижа уже был здесь и Уильям Хернер – так что у нас есть большая четверка.
– Меня удивляют – как ты их назвал – тен Дринке и Маротта. – сказал Шейн. – Амстердам совсем близко, да и Маротта знает меня и знает, что Мария уже здесь. Я полагал, что эти двое будут первыми среди прибывших. Как ты считаешь, их поздний приезд говорит о чем-то?
– Ничего не могу сказать об их соображениях, – ответил Питер. – Некоторые из менее известных личностей могли приехать только ради поездки в Лондон – твой вызов дает хороший повод. Маротта и тен Дринке не нуждаются в поводах. Так же как и Дезуль и Хернер, так что, возможно, они смогли оторваться от обычных дел только на короткое время.
– Понимаю, – сказал Шейн.
– Между тем, – продолжал Питер, – они начинают выказывать естественное нетерпение в ожидании встречи с тобой. Я рассказал им о новом проекте Губернаторского Блока и твоем участии в нем и дал понять, что тебе нелегко освободиться хотя бы на время и что именно этот факт не позволяет тебе встретиться с ними. Но они все равно беспокоятся.
– Мы можем встретиться завтра после полудня… – Шейн замолчал, когда мимо их стола прошла грузная официантка средних лет. – По сути дела, очень важно, чтобы мы встретились завтра. Но они смогут только увидеть меня, а поговорить – лишь вечером.
Питер в упор смотрел на него через стол в сумрачном освещении.
– Что ты имеешь в виду?
– А то, что днем я собираюсь устроить для них шоу на публике, и я хочу, чтобы ты позаботился, чтобы они были там. Но они не должны делать никаких попыток приблизиться ко мне или заговорить со мной там.
– Понятно, – сказал Питер, – и тебе, конечно, понадобится наша помощь для проведения этого шоу?
Шейн взглянул на него через стол и увидел перед собой совершенно бесстрастное лицо с немигающим взглядом.
– Верно, – мягко произнес он. – Здесь что-то не так?
– Может статься, – ответил Питер, – Здесь не Дания и не Милан. Это моя земля; и то, что ты делаешь здесь, прямо касается меня. Ты сказал, что хочешь встретиться за ужином, чтобы поговорить о чем-то. Вот мы здесь. А теперь моя очередь говорить с тобой, как я и предупреждал.
Шейн с минуту изучал сидящего напротив. В Питере было нечто, чего он не замечал раньше, а если и замечал, то не придал особого значения.
– Твоя очередь? – переспросил он. – Хорошо. Валяй.
– Так и сделаю, – сказал Питер. – Я знаю, что представляет собой каждый из людей, которых ты видел тогда в первый раз на совещании, я знаю, почему каждый из них попал в Сопротивление. Нет ни одного, кто не потерял кого-то из близких по вине пришельцев – убитых чужаками или людскими войсками или же погибших из-за каких-то нововведений нынешнего режима. Так ответь мне на такой вопрос. У тебя много личной свободы, денег и есть почти все, чего можно пожелать – при такой-то ситуации. Насколько мне известно, у тебя нет родственников или друзей помимо твоих коллег, работающих на пришельцев. Так скажи мне, что именно заставило тебя нарисовать знак Пилигрима, в тот первый раз, на стене в Дании?
Шейн уставился на него. Вопрос требовал такого сложного ответа, что он не знал, с чего начать. В конце концов он попытался объяснить.
– У алаагов есть для этого слово, – начал он. – Yowaragh.
– Eeyah… что? – переспросил Питер.
– Не пытайся произнести его, – сказал Шейн. – Это одно из самых сложных слов для людского произношения. Оно обозначает зверя, внезапно теряющего рассудок и пытающегося совершить абсолютно бессмысленное нападение на алаага.
Питер посмотрел на него, прищурив глаза.
– И ты это делал?
– Нет, нет, – Шейн покачал головой. – Не я. Помнишь датчанина, о котором я вам рассказывал, после того как вы, так сказать, эскортировали меня на вашу явочную квартиру в Милане? Того самого, который напал на алаага, случайно убившего его жену?
– Помню, – сказал Питер. – Но все же не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что ты к нам присоединился.
Шейн рассказывал тогда, на первой встрече в Милане, о казни на площади, которую его заставили наблюдать, о том, как напился в таверне и подвергся на улице нападению бродяг, но ничего не рассказал про бабочку.
Сейчас он пытался объяснить Питеру, почему алааги считали, что должны публично казнить того человека на пиках, как не собирались терпеть никакого неповиновения. И он пытался рассказать о постоянном напряжении, которое испытывает, живя рядом с ними все время и зная, насколько они бескомпромиссны в своих правилах и законах, даже когда дело касается собственных детей. Он рассказал Питеру об алааге-отце, сурово напоминающем сыну о его ответственности за смерть двух ценных зверей. И о том, как сын защищал себя, говоря, что это несчастный случай, что он просто пытался спасти женщину из-под копыт ездового животного, и как отец высмеивал все оправдания. Он снова попытался разъяснить термин «yowaragh», то помешательство, которое находило на него по временам и вызывало у него желание махать кулаками, не думая о последствиях.
– Там была… – Шейн замолчал. Слова давались ему с трудом. – Была весна, – продолжал он. – Там на ветке дерева была бабочка, только что родившаяся из куколки. Ты ведь знаешь, что алааги уничтожили всех насекомых и диких зверей в городах? Эти двое алаагов не видели бабочку; и вот… тебе это покажется бессмысленным, но мне почудилось, что если у бабочки достанет сил расправить крылышки и улететь, то мы получим жизнь – пусть даже всего лишь жизнь бабочки – за две жизни, только что отнятые у нас. Я знаю, это выглядит смешным…
Питер как-то странно смотрел на него.
– Не важно, – сказал он. – Продолжай.
– Итак, я сконцентрировался на бабочке. Не сводил с нее глаз. И она улетела. Человек умер. Тогда всем людям, которым было приказано стоять и наблюдать, разрешили уйти; и я нашел неподалеку таверну. Бармен продал мне нелегальной самогонки. Я немного захмелел, все еще находясь под впечатлением только что увиденного. Вышел из бара, и тут на меня налетели трое бродяг, чтобы ограбить. Я отбивался своим посохом – и убил двоих из них, считая себя великим воином, пока не увидел, что они оба – кожа да кости – несчастные и голодные.
Он остановился.
– Продолжай, – сказал Питер.
– На обратном пути мне снова надо было пересечь площадь. Там не было никого, кроме мертвого человека и его жены. Я должен был что-то сделать – это был «yowaragh», как говорят алааги. Единственное, что пришло мне в голову, – это выразить свой протест так, чтобы увидели люди – оставить какой-то знак, чтобы сказать, пусть даже только себе, что они могли убить мужчину и женщину, но бабочка жива. Что-то живое… вот и все, что я хотел сказать.
Он замолчал, Питер тоже молчал долгих две минуты.
– Итак, – наконец произнес он, – ты ничего не предпринимал в отношении алаагов до поездки в Милан, когда мы тебя похитили.
– Я видел Марию через одно из тех видовых окон, которые есть в их офисах. Она просто ждала… Это было повторение Аалборга. Я подумал – только бы сделать так, чтобы она осталась в живых, спасти одну жизнь. Нечто похожее на то, что было с бабочкой…
Он умолк.
– Что ж, – произнес Питер через некоторое время. Он смотрел вдаль отсутствующим взглядом, потом перевел взгляд на Шейна. – Это отвечает на мой вопрос.
Шейн глубоко вздохнул и отпил немного отвратительного вина.
– Я рад, – сказал он.
– Я тоже, – откликнулся Питер.
– А теперь, – сказал Шейн, собираясь с духом, – теперь, когда я рассказал тебе все о себе, как насчет того, чтобы ты рассказал мне о себе? Я ничего о тебе не знаю. Кто ты, чем занимаешься? Твоя очередь.
– Я солиситор, – сказал Питер, задумчиво уставившись на свой бокал с вином. Потом поднес его к губам, но, едва пригубив, быстро поставил на место.
– Адвокат?
Питер открыл рот, чтобы ответить, и закрыл опять при виде приближающейся к ним грузной официантки средних лет, на блестевший от пота лоб которой свисала прядь волос. Она подошла к их столу, чтобы принять заказ.
– Одна из разновидностей адвокатов, – сказал он, когда официантка ушла. – Ты ведь знаешь, есть барристеры, которые фактически появляются в суде, и солиситоры…
– Знаю, конечно, извини, – сказал Шейн. – Это не самое главное. Продолжай о себе.
– В общем-то, обо мне больше ничего. – Питер нахмурился, опустив глаза на скатерть, на которой чертил какие-то линии зубцами вилки. – У меня есть небольшой независимый доход, но я стараюсь приходить в офис довольно регулярно, чтобы производить на чужаков и полицию впечатление занятого человека.
– Почему ты в Сопротивлении? – прямо спросил Шейн.
– Понимаешь, выбор-то невелик, – ответил Питер. – Не могу сказать, что я и мое ближайшее окружение пострадали непосредственно от чужаков. Хотя в результате их оккупации умерли мои отец и мать. Видишь ли, они были старыми людьми. Я – их единственный ребенок, и притом поздний. У них начались всякие неполадки со здоровьем; и то, как они жили после прихода чужаков, очень тяжело сказалось на отце. Он умер примерно через год после начала оккупации, а мать – через полгода после него. Но не могу сказать, чтобы я жаждал мести и все такое.
– Да? – Шейн взглянул на него. Питер все еще не спускал глаз с фигур, которые чертил на скатерти. – Что же в таком случае сделало из тебя борца против алаагов?
Питер поднял глаза и прямо посмотрел на Шейна.
– Полагаю, можно назвать это своего рода долгом, – отвечал он. – Как я уже говорил, это моя земля. По сути дела, это моя планета. Если приходит вор и разбивает в твоем доме бивак, ты ведь что-то предпринимаешь, верно? Не сидишь сложа руки, позволяя ему пользоваться твоим серебром и опустошать холодильник. Ты сделаешь все, что требуется, чтобы отделаться от него.
– Даже принимая во внимание то, что алааги сделают с тобой, когда схватят?
– Если не возражаешь, скорее «если», чем «когда», – заметил Питер. – Разумеется. Сделаешь то, что необходимо. Иначе жизнь потеряет смысл.
Шейн посмотрел на линии, начертанные на скатерти, не находя, что ответить. Питер, заметив, что тот не отрывает глаз от зубцов вилки, положил ее на место.
– Думаю, у каждого есть свои соображения, – произнес он с неожиданной мягкостью.
Шейн покачал головой.
– Полагаю, как бы то ни было, ничего нам с собой не поделать, – сказал он. – Ну, рассказать тебе, что я надумал продемонстрировать гостям с континента?
– Расскажи. Что же это?
– Я хочу, чтобы ты их расставил в разных местах, по одному, неподалеку от здания Парламента – так, чтобы им был хорошо виден Биг-Бен – завтра, сразу после полудня. Здание Парламента всегда объезжает дежурный алааг на ездовом животном…
– Знаю, – прервал его Питер.
– Знаю, что знаешь, – откликнулся Шейн. – Я пытаюсь тебе кое-что рассказать. Послушай, пожалуйста. Он объезжает здание от поста к посту, ненадолго останавливаясь, и затем движется дальше. Обычно он останавливается прямо напротив часовой башни в полдень или чуть позже. Скажи своим людям, что, когда они увидят, что он доехал до поста и встал, пусть начинают следить за циферблатом Биг-Бена. Возможно, придется подождать несколько минут, прежде чем они что-то увидят, но важно не сводить глаз с циферблата, или они пропустят то, что я хочу им показать.
– И что же они увидят? – спросил Питер.
– Дай я сначала закончу и скажу, что мне потребуется, – произнес Шейн. – Так вот, хочу, чтобы ты лично… – Он прервался, когда официантка снова подошла к их столику, на этот раз с полными тарелками. Он подождал, пока она уйдет, потом продолжал говорить. – …Мне понадобится, чтобы ты находился поблизости, примерно в двадцати ярдах позади верхового алаага. Твоя машина должна быть припаркована или курсировать неподалеку, чтобы я смог вскочить в нее сразу. Это ведь не сложно устроить, правда?
– Да, – согласился Питер. – Продолжай. Для чего все это?
– Спектакль для гостей, как я сказал. Чтобы они не сомневались в честных намерениях Пилигрима, – продолжал Шейн. – Большинство из них, вероятно, сильно сомневаются.
– Это точно, – сказал Питер.
– Да, конечно. Все это должно положить конец их колебаниям. У меня нет времени ходить вокруг да около, убеждая каждого в отдельности. Позволь мне продолжить – я хочу, чтобы ты был рядом, готовый проводить меня к автомобилю или к месту, откуда меня смогут забрать. Наши гости, наблюдающие за всем, должны постараться выбраться оттуда и встретиться с нами позже. Им следует дать указания по поводу того, что делать и куда идти. На мне будет, разумеется, костюм Пилигрима с опущенным на лоб капюшоном – точно так же, как и вечером того же дня, когда я встречусь с ними. Полагаю, ты предупредил их о том, что мне необходимо сохранять анонимность, и они не возражают?
Питер кивнул.
– Хорошо, – сказал он. – А теперь – только больше без глупостей – что ты собираешься делать?
Шейн глубоко вздохнул.
– Поставить символ Пилигрима на часах Биг-Бена, – ответил он, – когда рядом будет находиться дежурный алааг – и уйти у него из-под носа на глазах у наших друзей.
•••
Глава тринадцатая
•••
Питер вытаращил глаза.
– Ты не в своем уме! И чтобы чужак был там все это время верхом на своем «коне»?
– Если повезет, он не увидит меня, пока я снова не окажусь на земле, – сказал Шейн. – А если и увидит, так я просто обычный зверь, работающий наверху, в часовой башне, и оставивший на ней какое-то пятно или отметину. Но, скорей всего, он даже не посмотрит вверх. Зачем ему это?
– А почему бы и нет – когда заметит тебя наверху на циферблате?
– Говорю тебе, он меня не увидит. Если бы увидел, что ему за дело? Его обязанность – объезжать вокруг здания Парламента и, разумеется, реагировать на любое нарушение алаагских законов, происходящее у него под носом.
– Знак Пилигрима, оставленный где бы то ни было, – это преступление.
– Он увидит символ Пилигрима только в случае, если, во-первых, заметит его вообще и, во-вторых, если посмотрит на него вблизи. Нужны очень зоркие человеческие глаза – а зрение алаагов ничуть не лучше нашего, – чтобы различить этот знак с земли. Стражник может захотеть это сделать, а я тем временем уже скроюсь. В моем распоряжении несколько алаагских трюков, которых он не ожидает от человека. А пока – это все, что я намерен сообщить, даже тебе. Ты поменял золотые монеты, которые я тебе дал?
Питер вынул из внутреннего кармана пиджака конверт, который вручил Шейну.
– Благодарю, – сказал Шейн. – Золото – очень полезная вещь, но в нынешние времена предпочитаю не «Привлекать к себе внимания, а завтра – в особенности, когда на мне будет одеяние пилигрима. И, кстати, я сам доберусь до Парламента.
– Я так и знал, что у тебя что-то подобное на уме, иначе ты с самого начала попросил бы доставить тебя туда, – сухо заметил Питер.
На протяжении ужина они больше не касались предстоящего им завтра. Шейн не делился информацией, а Питер не задавал вопросов, за что Шейн был тому благодарен. Помимо воли Питер начинал ему нравиться. Все более и более убеждался он в справедливости своего первого впечатления при встрече с теми людьми Сопротивления, которых Питер собрал в его первый приезд в Лондон. Гораздо безопаснее не вызывать приязни у этих людей, посвятивших себя борьбе против алаагов. Не говоря уже о том, что в таком случае совесть позволит ему спать по ночам.
Естественный ход мыслей привел его к думам о Марии; и он все еще думал о ней, садясь в такси, которое доставило его домой из ресторана. Им было необходимо проводить вместе как можно больше времени для тренировки речи и понимания алаагского языка; это привело его к мысли переехать в общие апартаменты. Он слишком хорошо знал преимущества анонимности, предоставляемой в отеле, чтобы воспользоваться квартирой, которую предлагал Питер. Вместо того он переехал в более крупный отель, в номер с двумя спальнями.
Выбранный им отель был британским вариантом одного из фирменных американских отелей, и Шейн не забывал разговаривать с североамериканским акцентом. Мария, которая говорила по-английски с итальянским акцентом, была достаточно неприметной, поэтому они могли сойти за путешествующую пару из Штатов.
Во время поездки в такси по темнеющим улицам он понял, что взбудоражен теми же чувствами, с которыми боролся всякий раз, как возвращался в отель к Марии.
Он не мог дождаться встречи с ней – и это чувство было опасным потворством своим желаниям. Вскоре после переезда в новый отель ему пришлось признаться себе, что девушка значит для него больше, чем кто-либо за всю его жизнь, и что это именно об этом она не должна догадываться. Ей будет очень трудно, когда придет время и он сдаст алаагам остальных участников Сопротивления, а она не будет знать, что одна была в безопасности, потому что он так высоко ценит ее.
Она, разумеется, возненавидит его, когда узнает, что он совершил. Если, в довершение к этой ненависти, она убедит себя, что все произошло из-за того, что он хотел сохранить – ей единственной – жизнь, если такое когда-нибудь произойдет, ее ненависть смешается с чувством вины. Неважно, что она не отвечает за происшедшее. Она будет видеть перед собой только этих погибших людей и винить себя в их смерти.
И конечным результатом будет то, что она пожертвует собственной жизнью, чтобы избавиться от мук совести. Она пойдет к алаагам и объявит себя участником Сопротивления. Она также расскажет им все о нем – но если до этого дойдет, вряд ли будет иметь значение то, что с ним случится. Даже сейчас он почти не придавал значения такой перспективе развития событий. Все, о чем он был в состоянии думать, – это Мария и ощущаемая им абсурдная радость от того, что скоро снова будет с ней… и при всем этом он ни разу еще не прикоснулся к ней.
Он чуть улыбнулся в полумраке салона машины. Он знал, что это ее озадачивает. Она испытывала к нему непомерную благодарность и еще нечто, что невозможно было описать иначе, чем благоговение перед героем. Она этого не скрывала, как не скрывала и того, что не стала бы возражать против физической близости с ним. Но он не осмеливался. Он ни за что не смог бы продолжать лгать, что якобы заинтересован только в ее деловых качествах, если бы между ними возникла близость.
Итак, укрепившись в своей решимости, он оплатил такси у гостиницы из конверта, полученного в ресторане от Питера, и поднялся по пяти лестничным пролетам, ведущим в их апартаменты.
Мария сидела на диване в гостиной; перед ней на кофейном столике были разложены несколько страниц с текстом части алаагского приказа, который он тайно скопировал для нее. При виде его она вскочила на ноги и пошла ему навстречу.
– Я не приказывал тебе двигаться, – сказал он по-алаагски.
Некоторое время тому назад они начали практиковаться в этом языке, притом он играл роль алаага, а она пыталась отвечать так, как мог бы отвечать человек.
Она остановилась.
– Прости этому зверю, – сказала она по-алаагски, не так уж неумело, но это была дежурная фраза, которую она постоянно отрабатывала. – Этот зверь всего лишь…
Она остановилась.
– Ты еще не научил меня слову «счастливый», – произнесла она по-английски. – Я собиралась сказать «счастлив тебя видеть».
– Такого слова нет, – сказал он ей, тоже по-английски. – Ближайшее слово к «счастливый» – «весьма заинтересованный». Ты могла бы сказать: «этот зверь весьма заинтересован встречей с тобой», – правда, такие вещи никогда не говорятся. Это было бы бесцеремонно со стороны зверя, если бы даже подобная реакция зверя имела для алаага какой-то смысл. Но смысла в ней не может быть.
– Не может быть? – Она уставилась на него.
– Да. Зачем зверю иметь какую-то реакцию, кроме желания подчиниться при виде господина? Что-то иное предполагает какие-то неуместные отношения между хозяином и зверем – то есть неуместные для алаагского ума.
– Но ты говорил мне, что иногда Лит Ахн бывает внимательным к тебе и даже добрым, а ты ведь для него зверь.
– Первый Капитан располагает различными нуждами и целями, происходящими из ответственности управлять… – Сначала она отвечала ему по-английски, и он автоматически перешел на этот язык. Но сейчас он переключился на итальянский, чтобы убедиться в том, что она понимает. Он повторил свои первые слова на этом языке. – То есть у Первого Капитана могут быть соображения и намерения сделать что-то, непонятное даже другим алаагам; и поскольку он Первый Капитан, они не спрашивают, зачем он это делает, и не обсуждают его действия.
– Тогда я могла бы сказать Первому Капитану, что весьма заинтересована во встрече с ним? – спросила она по-итальянски.
– Нет, – сказал Шейн. – По двум причинам. Первая – потому что это противоречит психологии алаагов, и вторая – потому что он может делать что хочет, но это не значит, что ты можешь.
– Зверь понимает, – сказала она, переходя на алаагский.
– Хорошо, – продолжал Шейн, все так же по-итальянски, – на сегодня работа закончена. Мне надо многое тебе рассказать, и, думаю, это лучше сделать по-итальянски. Присядем.
Он умышленно сел в одно из кресел, а не на диван, а она опустилась в кресло напротив. Но она прошла так близко от него, что едва не задела, и его чувства переполнились от сознания близости ее тела. Ему было грустно и больно оттого, что она такая близкая, но все же недосягаемая.
– Ты ел что-нибудь? – спросила она.
– Да-да, я ужинал с Питером, – ответил он, – Между прочим, он сказал, что наконец-то приехали Анна тен Дринке и Джордж Маротта. И вот я собираюсь устроить нечто вроде спектакля, который запланировал для прибывших лидеров. Я попросил Питера привести их к часовой башне здания Парламента, чтобы они могли увидеть то, что произойдет с часами – они называются Биг-Бен…
– Я знаю об этом, – важно произнесла она по-итальянски. – Хотелось бы когда-нибудь увидеть его, да и здание Парламента…
– Может, мы сделаем перерыв на несколько часов после завтрашнего вечера, – сказал он. – Дело в том, что я хочу завтра в полдень показать этим европейским гостям, на что способен Пилигрим. Позже, завтра вечером, я поговорю со всеми и объясню, зачем нам необходимо поддержать губернаторский проект здесь, в Лондоне, и другие аналогичные проекты по мере их организации; и почему одновременно мы должны создать жесткую рабочую структуру, включающую в себя всех участников Сопротивления.
– Хорошо, – сказала она. – Что мне надо делать?
– Ничего, – сказал он. – То есть тебе не надо быть у часовой башни. Жди здесь, и, если я не вернусь до двух часов дня или если к этому времени не появится кто-то другой, например Питер, с новостями обо мне, то тебе следует выбираться из отеля. Не оплачивай счет. Бери с собой не больше того, что взяла бы, выходя на час-другой, и быстро исчезай. Найди кого-то из местной группы Сопротивления Питера и узнай у них, что произошло у башни.
Он помолчал.
– Поняла? Она кивнула.
– Но что ты собираешься делать у этой часовой башни? – спросила она. Ее лицо было напряженным, – Что там такого опасного?
– Я ничего не собираюсь делать сам по себе. Но Пилигрим намерен оставить свой знак на циферблате, к тому же все должны увидеть не только знак, но и то, как его ставит сам Пилигрим.
– Как ты – как он потом скроется?
– Я уйду пешком. Меня встретит Питер и отведет к стоящей поблизости машине. Вот и все. Ничего страшного.
Она проницательно посмотрела на него.
– Разве ты не говорил мне о верховом алааге, регулярно патрулирующем здание Парламента?
– Да, это верно. – Мысленно он обругал себя за то, что сказал об этом.
– Что, если в это время он будет там?
– Я и хочу, чтобы он был там, – вымолвил Шейн. – Я специально назначил время на полдень, когда он будет на месте. Но он ничего не сделает.
– Не сделает? – В ее голосе прозвучало недоверие.
– Нет. Его главная обязанность символична – установление превосходства алаагов над правительством, все еще размещенным в здании Парламента. Другая его обязанность – следить за соблюдением алаагских законов. Но не существует алаагского закона по поводу человека, спускающегося с башенных часов и уходящего прочь. Нет причины для алаага смотреть наверх, пока не увидит меня у земли, и нет причины увидеть знак, который я оставлю на циферблате. Любой человек с хорошим зрением, который будет приглядываться или имеет бинокль или подзорную трубу, легко определит, что это за знак, но для просто смотрящего вверх знак предстанет небольшим повреждением или грязным пятном. Тем не менее алаагу нет надобности смотреть, да он и не станет; и нет повода остановить меня и не дать уйти, так что этого он тоже не сделает.
– Не может быть, чтобы все было так просто. И не бывает так просто! – с жаром сказала Мария. – Ты что-то недоговариваешь.
– Нет, это действительно просто, – успокаивающе произнес Шейн. – Я даже пользуюсь помощью алаагской технологии. Смотри…
Достав из карманов устройство в виде кольца и инструмент для уединения, он продемонстрировал ей то и другое.
– Видишь, – сказал он, – я могу стать невидимым и не зависеть от силы тяжести. Так что никаких проблем!
Она уставилась на оба предмета. Он разрешил ей взять их и обследовать. Она неохотно отдала их обратно, когда он протянул за ними руку.
– Ты все еще не веришь мне? – спросил он.
– Нет. – Она решительно покачала головой.
– Что ж, а надо бы, – заметил он как можно спокойнее. – В тех делах, которые мы собираемся делать сообща – ты и я, – тебе придется доверять мне, если я говорю, что результат будет именно таким. Это произойдет потому, что таковы алааги; и, зная их, я подвергнусь не большей опасности, чем забираясь на заброшенную башню в каком-нибудь диком месте.
– Когда ты говоришь мне только то, что хочешь сказать, – вымолвила она, – я не могу с тобой спорить, потому что не представляю, что нужно знать, чтобы спорить умно.
В ее глазах ясно читалось понимание того, что он ей лжет, если не на словах, то косвенно. Но не были ли ложью сами отношения с ней? Чем больше между ними барьеров, тем лучше, резко сказал он себе, и тем меньше вероятность того, что в минуту слабости он не выдержит и захочет прикоснуться к ней.
На следующий день Шейн рано приступил к работе по проекту, обосновавшись в отведенном ему кабинете и завалив письменный стол бумагами, тем самым создавая впечатление, что очень занят серьезной работой. Сразу после одиннадцати он подождал, пока не затихли все звуки в коридоре, потом снял ботинки, надел плащ и выглянул за дверь.
Коридор был пуст.
Взяв ботинки в правую руку, он через прореху в плаще просунул руку в левый карман пиджака, который был надет на нем под плащом, и коснулся кнопки инструмента уединения. Теперь невидимый, он выскользнул в коридор, направляясь к лестнице и входной двери.
Его кабинет размещался на третьем этаже. Он беззвучно спустился по лестнице, не встретив никого по пути. За стойкой у входной двери сидел капрал Внутренней охраны; перед ним лежал раскрытый журнал с отметками об уходе и ручка. В относительном сумраке внутренних помещений даже колебания тепловых волн в неподвижном воздухе были неразличимы. Он даже не поднял глаз, когда Шейн проскользнул мимо.
Однако у входной двери Шейну пришлось задержаться. Отступив в темный угол вестибюля у двери, он приготовился ждать. Проходили минуты… Потом неожиданно, почти как взрыв в тишине вестибюля, прозвучал звук громких шагов по ступеням за дверью. Дверь распахнулась, и вошел молодой светловолосый служащий по имени Джулиан Амерсет с большим конвертом из плотной бумаги под мышкой.
– Вернусь… – бодро начал тот, подходя к стойке, чтобы записаться; но это было все, что услышал Шейн, ибо, придерживая дверь невидимой рукой за спиной вошедшего, он выскользнул наружу.
Спустившись со ступеней, он задержался, чтобы надеть ботинки, и оставался невидимым, пока не отошел достаточно далеко от штаба. Отыскав укромное местечко, не просматривавшееся из окон, он спрятался на время, чтобы снова стать видимым.
После этого натянул на глаза капюшон плаща и отправился дальше по улице пешком, пока не поймал такси, доставившее его на место в нескольких кварталах от Парламента.
К счастью, у него был запас по времени. Несколько минут ушло на то, чтобы обойти здание Парламента, пока он не обнаружил алаагского часового и не убедился, что тот более или менее придерживается обычного графика, который предписывает ему появиться у часовой башни в полдень или чуть позже. О фактическом времени его прибытия туда можно было только догадываться, поскольку офицер – на этот раз это было существо мужского пола, как заметил Шейн по форме доспехов, – доезжал до поста, немного стоял там, потом отправлялся к следующему посту, причем оба поста и длительность остановки, очевидно, выбирались случайно.
Найдя чужака, Шейн вернулся к основанию часовой башни. Часы показывали без семи двенадцать. Не было недостатка в людях, идущих взад-вперед или стоящих и беседующих друг с другом на тротуарах вблизи башни. Он не видел Питера и, разумеется, не мог бы узнать людей
Сопротивления с континента. Он завернул за угол башни в поисках места, где мог бы безопасно сделаться невидимым. Но такого места не было.
В отчаянии он остановился на секунду, выбрав момент, когда ни один из находящихся поблизости не смотрел в его сторону, и нажал кнопку прибора уединения в левом кармане пиджака. Последовала мгновенная серебристая вспышка – и он, уже невидимый, вернулся к подножию башни под часами, активизировал устройство с кольцом и дал медленно поднять себя к циферблату часов.
Он не учел того действия, которое окажет на него нахождение в пространстве без опоры на высоте нескольких этажей от земли. Обычно он не боялся высоты, но сейчас ему пришлось бороться с безрассудной паникой, охватившей его, пока он поднимался к циферблату.
Достигнув циферблата, он с помощью устройства с кольцом зафиксировал себя напротив втулки, на которой держались стрелки часов. Он посмотрел вниз. Алаага нигде не было видно.
Невидимый, висящий в воздухе, он ждал и выискивал глазами на тротуарах внизу Питера. Ровно без двух минут двенадцать Шейн заметил, как тот стоит и разговаривает с низеньким мужчиной в круглой шляпе на том примерно расстоянии от башни, о котором говорил Шейн.
Время тянулось медленно. Минутная стрелка часов была настолько огромной, что ему было заметно медленное перемещение ее конца по циферблату. Стрелка достигла полудня, а алааг все еще не появлялся. Она все двигалась – пять минут первого, десять минут первого…
В четырнадцать минут первого из-за угла башни появилась громоздкая фигура в сияющих доспехах верхом на огромном, напоминающем быка, звере и направилась примерно к середине башни. К облегчению Шейна, ездок остановился спиной к башне, так что часов ему не было видно. Шейн пролез скользкой от пота рукой в прореху плаща и отключил невидимость.
Последовала серебристая вспышка, и, посмотрев вниз, он увидел край своего плаща и ботинки на фоне циферблата. Его одолевало сильное желание поставить знак на циферблате и начать спуск; но еще раньше он рассчитал, что ему придется продержаться в таком положении по меньшей мере шестьдесят секунд, чтобы быть уверенным, что все люди, которые должны были наблюдать за ним, а также обычные прохожие (но только не алааг) его заметили. И вот он продолжал висеть, а пот струился по его телу под плащом – и ждал, когда огромная минутная стрелка переместится вперед на минуту.
Наконец стрелка коснулась черной отметки, к которой двигалась. Шейн извлек из-под плаща закупоренную бутылочку краски и дюймовую кисть. Налив краску на кисточку, он схематично изобразил фигуру в плаще с посохом в руке. Затем убрал бутылочку и кисть обратно под плащ, не заботясь о том, что станет с его пиджаком, и прикоснулся к устройству с кольцом, отчего начал медленно спускаться вниз вдоль фасада башни. Ему были видны лица людей на земле, обращенные вверх, чтобы наблюдать за ним. Он ожидал, что в любой момент алааг тоже повернется, чтобы посмотреть, что привлекает всеобщее внимание. Он рассчитывал на индифферентность алаагов к зверям, которая заставит часового проигнорировать любопытство окружающей толпы как нечто, не стоящее внимания господина.
Но удача изменила Шейну. Прежде чем он достиг поверхности земли, ездовое животное внезапно повернулось, повинуясь какому-то сигналу ездока, и тот посмотрел наверх.
Через мгновение смотровая прорезь в серебряном защитном экране поверх шлема окажется на одной линии с башней и Шейна обнаружат. Не было надежды, что верховой проигнорирует человека, медленно спускающегося по воздуху, как это делал Шейн. Люди не располагали технологией, позволяющей им совершать такого рода спуски; и людям было категорически запрещено пользоваться алаагскими приборами где бы то ни было, кроме штабов, и то по специальному разрешению. Верховой должен будет расследовать инцидент, а первый этап любого расследования приведет Шейна в парализованное или бессознательное состояние.
Поспешно нащупав нужную вещь под плащом, Шейн вновь перевел себя в режим уединения. Промелькнула знакомая серебристая вспышка, и он снова стал невидимым для наблюдающих людей. Но устройство уединения не было совершенно с точки зрения огибания объекта световыми лучами. От него оставалось слабое свечение в воздухе подобно тепловым волнам в том месте, где находился спрятанный объект; и алааг мгновенно узнал бы свечение, посмотри он прямо на него, что он и начинал делать, пока ездовое животное под ним завершало разворот.
У Шейна перехватило дыхание. Но тут неожиданно произошло чудо. Прорезь в шлеме часового повернулась кверху. Он неотрывно смотрел – но не на Шейна, а на то, к чему были прикованы глаза всех людей теперь, когда Шейн исчез, – на циферблат часов.
В этот момент Шейн достиг земли и опять сделал себя видимым. Никто, казалось, не заметил этого. Неспешным шагом пошел он прямо к часовому, который пришпорил своего «коня» и направился к башне, чтобы поближе взглянуть на циферблат. Шейн не знал, идентифицировали ли глаза часового за прорезью шлема знак, нарисованный Шейном, как нелегальный. Но он знал, что если алааг будет смотреть достаточно долго, то непременно догадается, что там изображено.
Шейн и массивная пара чужаков неуклонно сближались. Вот они поравнялись. Шейн ожидал в любой момент услышать густой голос алаага, приказывающий ему остановиться; или, возможно, без предупреждения почувствовать оглушительный удар «длинной руки» офицера, считавшего, что человек, не служащий у алаагов, не поймет даже простого приказа остановиться, произнесенного на алаагском.
Они с алаагом прошли мимо друг друга.
Питер был всего в двадцати футах от него. Тем же ровным шагом Шейн пошел ему навстречу. Питер повернулся и пошел прочь, футах в десяти впереди.
Шейн шел за ним следом.
Он не имел понятия, что происходит позади него. Но никто из людей, мимо которых он проходил, не заговаривал с ним и не поворачивался в его сторону, хотя встречные исподтишка бросали на него взгляды. Он продолжал идти за Питером, пока они не завернули за угол, где им повстречалась группа из четырех-пяти мужчин, оживленно разговаривающих друг с другом. Они закрыли Шейна с Питером от людей, находящихся около башни, но не обратили на них внимания, увлеченные разговором.
Питер бросил быстрый взгляд через плечо, потом кивнул и сделал знак рукой. Он ускорил шаг, почти побежал. Шейну тоже пришлось увеличить темп. Теперь они шли по улице с большим потоком транспорта, и через мгновение рядом с ними к краю тротуара подъехала машина.
Питер первым дошел до нее, открыл дверь и отступил в сторону. Шейн нырнул внутрь, за ним последовал Питер. Дверь захлопнулась, и машина отъехала от поребрика. Минутой позже они затерялись в потоке транспорта.
•••
Глава четырнадцатая
•••
– Можешь высадить меня у офиса Губернаторского Блока, – сказал Шейн, когда машина уже была в пути. – Мне надо как можно скорее вернуться, чтобы отсутствие не было замечено.
– Послушай, – сказал Питер. Они сидели рядом на заднем сиденье небольшого частного автомобиля. Машину вел какой-то незнакомый человек, впрочем, Шейн мог разглядеть только его затылок. – Неужели ты не можешь выкроить еще час? Я сказал всем гостям, что мы встретимся сразу после демонстрации. Чтобы они услышали от тебя пару слов – настоящий разговор произойдет сегодня вечером, в точности, как мы планировали.
Шейн свирепо уставился на него.
– Я не могу распоряжаться этим временем, – вымолвил он. – Если кто-нибудь в Блоке позовет меня или пойдет разыскивать…
– Всего час.
– Час – это слишком много.
– Ну, послушай же, – уговаривал Питер, – тебе не надо срываться с места, пока не убедишься, что это вполне безопасно. Час – вообще не время, и ведь так важно сказать хоть слово этим людям, пока они все еще в шоковом состоянии после того, как увидели тебя рисующим Пилигрима прямо под носом чужака.
– Ты не понимаешь… – начал Шейн и тут же остановил себя. Разумеется, Питер не понимает, но объяснять слишком долго и хлопотно, даже если что-то и получится. Более того, Питер прав насчет слова, сказанного сразу после демонстрации.
И дело не только в этом, подумал Шейн. То, что у него хватит сейчас времени лишь на несколько слов, даст ему возможность уклониться от любых каверзных вопросов гостей. У него есть в запасе несколько часов до намеченной вечером встречи, чтобы подумать, как ответить на такие вопросы.
– Ладно, – согласился он. – Но мне надо быть в Губернаторском Блоке не позже чем через час.
– Будешь, – промолвил Питер. – Место встречи тут неподалеку.
Оно и вправду было рядом. Прошло не более двух минут, и машина остановилась перед многоквартирным домом, еще через две минуты Шейн оказался в гостиной небольшой квартирки, принадлежащей связным Питера – молодой паре, которые сами могли быть, а могли и не быть участниками Сопротивления.
Пять минут спустя послышался стук в дверь, и Шейн предусмотрительно удалился с глаз в единственную спальню квартиры, где стал ждать в компании с годовалым младенцем супружеской четы. Через несколько минут вошел Питер.
– Угадай, кто пришел первым? – спросил Питер. – Джордж Маротта. Помнишь человека, который разговаривал с тобой по-баскски в Милане, когда мы тебя похитили?
Шейн кивнул. Он ясно вспомнил тучного мужчину в кожаном пиджаке с короткими черными волосами и трубкой в зубах.
За прошедшие с этого момента десять минут в квартиру стучали еще восемь раз, и Шейн начал терять терпение.
– Который час? – спросил он Питера.
– Без двадцати два, – ответил Питер.
– Что – еще не все пришли? Мне надо уходить, – произнес Шейн.
– Не хватает двоих, – сказал Питер. Но Шейн уже принял решение.
– Я не могу больше ждать. Новый алаагский офицер заступает на дежурство через полчаса. У него может появиться желание увидеть меня. Те, кто не пришли, встретятся со мной сегодня вечером.
Он поглубже надвинул капюшон, скрывая лицо.
– Пойдем, – сказал он. – Ты говоришь, Мария уже пришла?
– Да.
– Хорошо, – сказал Шейн. – Пойдем.
Они вошли в небольшую гостиную, где столпились ожидающие их десять человек. В этот холодный декабрьский день окна были открыты, чтобы избавиться от духоты в переполненном помещении.
Шейн оказался втиснутым в угол комнаты и мог видеть всех одновременно. Его слушатели сидели на чем придется, начиная от спинки дивана и кончая диванными подушками, лежащими на полу.
Питер начал с того, что представил ему всех, кроме Марии. Из череды имен только некоторые запомнились Шейну. Анна тен Дринке оказалась бы заметной в любой толпе. Это была невысокая, ширококостная, мощная женщина лет пятидесяти с квадратным лицом и, похоже, непреклонным характером. Вильгельм Хернер был худощавым человеком лет шестидесяти, джентльменского вида, в аккуратном костюме с галстуком. Другая женщина – из Мадрида – выглядела не старше Марии. А пришедший позже других визитер из Варшавы, со своим ежиком темных волос и улыбающимся лицом, был похож на подростка.
– Прошу прощения, – сказал им Шейн, поворачивая голову справа налево, чтобы увидеть всех по очереди через узкий вертикальный просвет натянутого на голову капюшона. – Но подробной беседы вам придется подождать до вечера. Питер сможет рассказать вам после того, как я уйду, – если еще этого не сделал – то, что я сообщил людям здесь, в Лондоне. Теперь же самое главное – я знаю алаагов лучше любого человека по причине, о которой не могу вам сказать из соображений безопасности – как и раскрыть все, касающееся меня. Я придумал образ Пилигрима, который должен стать символом сплочения для людей, готовых бороться с пришельцами. Я буду приезжать в ваши города – Питер расскажет, как я при этом устанавливаю связь. Если вы хотите работать со мной, помогите мне делать такие же вещи, как сегодня, и это будет хорошо. Если нет, я буду работать без вас. Если вы со мной, то немедленно начните формировать крепкую международную организацию, набирая в нее людей для выступления против алаагов. Он помолчал.
– А теперь, – сказал он, – мне нужно уходить. Вопросы есть?
Немолодые люди не были теми лондонцами, которых Питер представил ему в самом начале. Жесткие их лица выдавали привычку командовать. Возможно, эта группа более интеллигентна по сравнению с людьми Питера, подумал Шейн.
– Я видел, как вы спускались с часовой башни, а потом пропали, – вымолвил седой мужчина с молодым лицом, но расплывшимся телом, сидевший на диване в компании двух гостей. Он говорил на североамериканском английском с почти точным среднезападным акцентом, но лингвистическое ухо Шейна определило в нем носителя североафриканского французского. – Потом я увидел вас на земле. Вы прошли совсем рядом с алаагом, и он вас не остановил. Как вы добрались до циферблата так, что никто вас не заметил? Я был на месте еще за пятнадцать минут до полудня и наблюдал, и коль скоро вы поднялись на эту башню, то, должно быть, по внутренней лестнице.
– Ответ… – сказал Шейн. – Прошу прошения, но это опять нечто, чего я не могу сказать, нравится это вам или нет. Моя безопасность зависит от того, что именно я говорю о себе. Продолжайте.
– Вы умышленно выжидали, чтобы алааг… – Он произнес чуждое слово очень хорошо, подумал Шейн, для человека, не принадлежащего к специальному корпусу Лит Ахна, – был там, пока вы совершаете ваш трюк, потому что хотели, чтобы он видел вас? Или, может, вы ждали, чтобы мы увидели, как он заметил вас?
– Последнее, – сказал Шейн. – Как я уже говорил, я собираюсь повторить такого рода спектакль в других городах. Цель в том, чтобы показать, что Пилигрим может вытворять разные вещи прямо под носом алаагов и не быть схваченным. Пилигрим должен стать символом свободы, как я сказал.
– В таком случае…
– Минутку, – перебил Шейн. – Позвольте мне кое-что добавить к этому. Вы заметите, что, когда выйдут завтрашние газеты, ни в одной из них этот инцидент не будет упомянут. Это объясняется тем, что я нарисовал на часах знак Пилигрима, а газеты избегают любых новостей, способных оскорбить наших хозяев или выставить их в невыгодном свете. Но бьюсь об заклад, что весть о совершенном мною облетит завтра к этому времени половину Большого Лондона. Готов также держать пари, что знак на циферблате не продержится больше двух дней и что никто не увидит, как его удаляют. А это означает, что его уничтожат алааги, как только узнают о нем от кого-то из Внутренней охраны или полиции. Но к тому времени слишком многие люди увидят знак, и уже не удастся замолчать тот факт, что он существовал и был поставлен рукой Пилигрима.
– Теперь мы зададим очевидный вопрос, – сказала Анна тен Дринке. Акцент в ее английском был очень заметен. – Предположим, вы шпион алаагов, и поэтому вам позволили делать все эти вещи и часовой у Парламента не остановил вас.
– Нет, не шпион, – вымолвил Шейн. – Но вам придется поверить этому на слово, потому что нет такого способа, который позволил бы убедить вас и при этом не выдать информацию. В противном случае алааги меня схватят, что будет означать крушение всех наших надежд, не говоря о том, что я не намерен этого допустить. Но я хочу, чтобы вы задали себе один вопрос, раз уж такое сомнение приходит вам на ум, – и у меня есть подозрение, что это сомнение будет вас одолевать снова и снова, – разве то, что я делаю, или все, касающееся меня, настолько важно для алаагов, что это перевешивает для них цену создания легенды о человеке, делающем то, что ему вздумается, вопреки всей их власти – и каждый раз ускользающем?
– Зачем вам нужна всемирная организация, готовая к решительным действиям? – спросил Вильгельм Хернер.
– Разве это не то, чего вы всегда добивались? Теперь изложу свои соображения. Как Пилигрим, я могу стать фокусом подобных тайных сил; и кроме того, я постараюсь доставлять вам информацию о планах алаагов, часто даже раньше того, как о них узнают ваши местные хозяева. По сути дела, вам надо организовать сопротивление всего людского населения Земли – и тогда, если в конце концов наступит день восстания против алаагов и вы дадите команду подниматься на битву, то все смогут это сделать сразу, а тех, кто останется в стороне, будет совсем немного.
– И все? – мрачно спросил Джордж Маротта. До этого момента он молча курил трубку.
– Во-вторых, – продолжал Шейн, игнорируя его, – я хочу, чтобы вы поддерживали легенду о Пилигриме и надежды людей с тем, чтобы будущая организация основывалась на надежде и вере в собственное предназначение.
– И каким образом мы будем подниматься против алаагов, когда придет время? – Маротта вынул трубку изо рта.
– Питер перескажет вам то, что я говорил лондонцам, – ответил Шейн. – Я говорил им, что нельзя сражаться с алаагами и победить. Повторяю – невозможно бороться с алаагами обычными способами и победить. Но, действуя определенным образом, мы можем заставить их бороться против себя самих. Короче говоря, мы можем вынудить их покинуть нашу планету в поисках слуг где-то в других мирах.
Никто в комнате никак не прореагировал на эти слова, но в воздухе, подобно дыму от трубки Маротта, витал дух скептицизма.
– И в-третьих, – сказал Шейн. – Я хочу, чтобы вы использовали обыкновенных людей, как завербованных вами, так и других, для того, чтобы осуществить новую идею алаагов об усовершенствовании производства. Питер уже рассказал вам о том, о чем было сообщено людям, представленным мне в Лондоне, – что запущенный здесь так называемый Губернаторский проект – экспериментальный. В случае успеха его будут внедрять по всему миру. Аналогичные организации будут открыты в каждом из ваших городов, и они тоже должны выглядеть работающими. К несчастью, это означает, что они фактически должны будут работать. Производство товаров для собственных нужд алаагов должно возрасти.
В комнате послышался негромкий, но дружный ропот недовольства.
– Вы хотите, чтобы мы заставили людей фактически увеличить выпуск продукции? – спросила Анна тен Дринке. – Даже если нам удастся убедить простых людей, не связанных с Сопротивлением, каким образом мы заставим их увеличить производительность?
– Очень просто, – сказал Шейн. – Отчасти падение производительности объясняется просто-напросто нерасторопностью некоторых работников. Тут не надо ничего специально организовывать. Дело фермера, механика – кого угодно – сказать себе: «Почему я должен гнуть спину за этих бездельников»? Просто заставьте их работать, чтобы прекратить лоботрясничанье – хотя бы отчасти, – и алааги увидят улучшение по статистике, причиной которого сочтут работу Губернаторских Блоков.
Шейн обвел взглядом всех присутствующих.
– На минуту представьте себе преимущества, – сказал он. – Раз уж производство вырастет благодаря вашим действиям, вы можете связаться со служащими Блоков и осторожно сообщить новость о том, что единственная причина успехов состоит в помощи Сопротивления. Уверен, что с этого момента они будут работать с вами, если только не захотят, чтобы статистика снова показала плохие результаты. Разве вы не видите выгод, которые можете получить?
Дезуль покачал головой.
– Похоже на утопию, – заметил он.
– Не утопия, – возразил Шейн. – Возможность. Хорошая возможность; и все, что я прошу вас сделать сейчас, – подумать об этом. Подумайте об этом до нашей встречи сегодня вечером, и тогда мы подробнее поговорим на эту тему. А между тем мне пора идти. Питер, не отвезешь ли меня?
Шейн поднялся с места и направился к входной двери.
– Пусть идет, – проронил Джордж Маротта. Трубка снова была у него во рту. – Не думаю, что он нам нужен.
– Вам решать, – сказал Шейн, продолжая идти к выходу. – Питер? Мария?
За дверью, в небольшом коридоре, ведущем на лестницу, Шейн заметил, что Мария как-то странно на него смотрит. Но у него не было времени поинтересоваться, почему.
– Машина готова? – спросил он Питера.
– Да. Уже можем идти, – ответил Питер, выходя.
– Думаю, я останусь и послушаю, как они будут реагировать, – обратилась Мария к Шейну. – Если только ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой.
– Нет, – откликнулся Шейн. – Увидимся в гостинице через час. Мне надо показаться в офисе на какое-то время, чтобы потом отметиться при уходе – будто я и не отсутствовал.
– Я буду там, – сказала она. Шейн ушел.
Он вернулся в Блок в нужный момент. Один из офицеров Внутренней охраны – капитан – как раз выходил из своей машины, когда Шейн завернул во внутренний двор. Невидимый, Шейн шел за ним следом, скользнул в здание, когда тот открыл дверь, и прошел мимо него, когда он остановился у стойки дежурного капрала, чтобы отметиться на входе. Шейн заспешил вверх по лестнице, чуть не натолкнувшись на вице-губернатора, после чего благополучно проделал остаток пути к двери кабинета.
В коридоре никого не было видно. Он открыл дверь, со вздохом облегчения вошел и закрыл дверь за собой.
Стянув с себя плащ, спрятал его в кейсе и уселся за стол. И только тогда увидел сообщение, оставленное в центре стола, поверх всех бумаг, чтобы его невозможно было не заметить, войдя в кабинет. Какой-то алааг, очевидно, пытался связаться с ним, но безуспешно.
Жирный шрифт распечатки указывал, что она сделана автоматическим переводчиком бюро сообщений. У Шейна перехватило дыхание, когда он увидел это свидетельство того, что кто-то в его отсутствие приходил и его разыскивал. Но тут же он вздохнул с облегчением. Маловероятно, чтобы человек, отвечающий сегодня за доставку сообщений из бюро сообщений, тратил время на розыски другого обыкновенного человека. Разумеется, в поисках алаага он прочесал бы все здание сверху донизу. А если Шейн не получит сообщение вовремя, чтобы должным образом на него среагировать, это дело его, а не курьера.
Шейн прочитал краткое сообщение.
«Зверь Шейн Эверт. Тебе надлежит без промедления представить доклад Первому Капитану».
Ниже стояла подпись Молга Эма, адъютанта Лит Ахна.
Реакция Шейна была почти автоматической. Отданный приказ перевешивал приказ или команду любого другого алаага, и вряд ли кто-нибудь из офицеров Лаа Эхона мог отдать контрприказание. Депеша требовала мгновенного ответа. Шейн должен немедленно отправиться в Дом Оружия.
Но прежде ему надо позаботиться о том, чтобы вернуть на место приборы, взятые им из арсенала, и сделать это очень осторожно, то есть сначала убедиться в том, что три алаагских офицера чем-то заняты в другом месте и не схватят его на входе в арсенал или при выходе из него.
Шейн решил рискнуть и воспользоваться прибором для уединения. Он хорош только для обмана человеческих существ – любой алааг при освещении, достаточном, чтобы заметить явное искажение воздуха, сразу же поймет, в чем дело. Оба прибора все еще находились в карманах его пиджака. Он снова надел плащ: если его все-таки схватят, он сумеет отговориться от неприятностей. Если у него обнаружат такой прибор, он мог бы сделать ставку, к примеру, на то, что алааги не станут этого проверять, и заявить, что Лит Ахн разрешил ему иметь прибор при себе для защиты от других людей, способных проявить враждебность к слуге алаагов. Уже в плаще он еще раз проверил коридор и, убедившись, что он пуст, выскользнул за дверь, чтобы проверить разные места, где могут находиться офицеры.
Он нашел их сразу же. Дежурный офицер был за своей стойкой, беседуя с двумя другими. Шейн внимательно огляделся по сторонам и заметил молодого курьера, принесшего сообщение, – возможно, того самого, который доставил ему депешу. Затем Шейн незаметно выскользнул, все еще невидимый, и бесшумно пробрался к хранилищу оружия, открыл его и положил на место два прибора.
Он сотворил молчаливую молитву о том, чтобы ни один алааг не стал искать признаки того, что предметы использовались человеком. Шейн не знал, смогут ли алааги обнаружить такие признаки на предметах, которые брали в руки несколько часов или даже дней тому назад, но он привык думать, что там, где дело касается алаагов, нет ничего невозможного. Он вышел из хранилища. Теперь – уже видимый – поднялся вверх по лестнице на цокольный этаж, где никого не было, зашел в свой кабинет и через минуту вышел снова, захлопнув за собой дверь, как человек в спешке, и с шумом сбежал вниз по лестнице к офису дежурного офицера.
Постучав в дверь и дождавшись приглашения, он вошел и заговорил по-английски с лейтенантом Внутренней охраны, как того требовал протокол – как будто в комнате и не было трех алаагских офицеров.
– Пожалуйста, проинформируйте дежурного офицера, – сказал Шейн, – что я только что получил сообщение от моего господина, Первого Капитана, предписывающее прибыть к нему.
Он показал депешу человеку и уже собирался повернуться и уйти, когда дежурный офицер заговорил по-алаагски. Он явно был одним из немногих чужаков, понимающих одно-два слова на человеческом языке.
– Постой! Тот зверь, который только что пришел. Что там в сообщении?
Шейн повернулся к трем офицерам и сделал вперед один дозволенный шаг.
– Мне приказано вернуться к моему хозяину, Первому Капитану, безупречный господин, – произнес он по-алаагски.
Офицер посмотрел на своих коллег-офицеров, которые, в свою очередь, посмотрели на Шейна.
– Значит, ты – связной зверь Первого Капитана. У нас не останется ни одного зверя, говорящего на истинном языке, – произнес дежурный офицер. – Достойно сожаления – но, разумеется, неизбежно. Можешь…
Он оборвал себя. В данном случае ритуальная фраза, отпускающая зверя, прозвучала бы почти как одобрение приказа, уже отданного Шейну Первым Капитаном, – неслыханная наглость со стороны младшего офицера вроде него самого.
– У меня нет желания видеть тебя или говорить с тобой дальше, – поправился он.
– Благодарю безупречного господина.
Шейн отступил на шаг назад и снова повернулся к лейтенанту Внутренней охраны.
– Не знаете, – спросил он по-английски, – готов ли для меня курьерский корабль в одном из аэропортов?
– Хитроу, – откликнулся лейтенант. – Зона чужаков. Обычная процедура. Мы получили это сообщение около двух часов тому назад.
– Один все успевает, а другой еле шевелится, – непринужденно произнес Шейн. – Кто-то из служащих бюро сообщений в Доме Оружия, вероятно, получил приказ о транспортировке раньше, чем другой собрался послать мне депешу. Так оно обычно и бывает.
– Верно, – согласился лейтенант. – Мы вас еще увидим?
– О, я вернусь, – ответил Шейн. – Просто узнаю об этом, только когда отправлюсь в путь.
Он ушел. Теоретически он должен был направиться прямо в аэропорт Хитроу. На самом деле, очутившись за пределами внутреннего дворика, вне поля зрения находящихся там людей, он отыскал телефон-автомат и позвонил в номер, который занимал вместе с Марией. Звук ее голоса, идущего к нему по проводам, был как глоток кислорода для задыхающегося человека.
– Слава Богу, ты здесь, – сказал он. – Послушай, Лит Ахн приказал мне вернуться в Дом Оружия. Я собираюсь заскочить к тебе под предлогом, что мне нужна одежда. У меня будет всего несколько минут для разговора, так что, когда я приду, просто слушай. Если возникнут вопросы, которые непременно надо задать, подожди, пока я закончу, потом кратко их сформулируй, и я постараюсь ответить, если позволит время. Ситуация ясна?
– Все понятно, – сказала она.
Отойдя от телефона, он пустился на поиски такси.
Не позже чем через пятнадцать минут от отпер ключом дверь номера. Мария стояла перед ним в голубом стеганом купальном халате, будто только что вышла из-под душа. Запах мыла, которым она пользовалась, окружал ее, словно невидимая аура; ему пришлось побороть в себе инстинктивное желание обнять девушку.
– Я надеялся, что возьму тебя с собой, – сказал он по-английски, – но вызов слишком срочный, и я не успею попросить у Лит Ахна разрешения. Может быть, это и к лучшему. Я смогу поговорить с ним о тебе, а ты еще несколько дней попрактикуешься. Займись в основном тем списком наиболее важных фраз, что я тебе дал, и поработай над звукозаписями.
Он помолчал.
– Обязательно, – кивнула она.
– И больше внимания уделяй актам протокола, которые я тебе показывал. Некоторые люди служат у алаагов уже не первый год, но не способны ни говорить, ни понимать по-алаагски, кроме тех звуков, которыми алааги подзывают их, и, надо сказать, они прекрасно обходятся этим, знают, какое движение когда совершить, и понимают определенные движения и жесты алаагов. Если сомневаешься, вовсе не пытайся говорить. Просто сконцентрируйся на правильных жестах. Они ждут от тебя не интеллекта, а только подчинения.
– Хорошо, – сказала Мария.
– Постарайся почаще бывать в номере, чтобы я мог связаться с тобой, если представится случай. Когда будешь выходить на улицу, позаботься, чтобы кто-нибудь купил тебе на черном рынке автоответчик. Если это невозможно, постарайся уговорить кого-нибудь из группы Сопротивления украсть его для тебя, чтобы ты смогла оставлять сообщения по телефону о том, где тебя искать.
– Наверняка они есть на черном рынке, – заметила она.
– И наконец, не волнуйся, если от меня не будет вестей или если без предупреждения появится пара охранников и заберет тебя. Это будет означать, что Лит Ахн согласился послать за тобой, а охрана станет разыгрывать свой любимый трюк и ничего тебе не объяснит. Возможно, тебя отвезут прямо в аэропорт и посадят на борт воздушного судна – коммерческого или какого-нибудь алаагского корабля, направляющегося к Дому Оружия. Если это алаагский корабль, веди себя с пилотом или другими алаагами на борту четко в соответствии с правилами предписанных жестов, и все будет в порядке. Помни, что скорее они забудут о твоем присутствии, чем обратят на тебя внимание. И самое главное – если тебе станет страшно, не давай им догадаться об этом. Страх, испытываемый пусть даже зверем, вызывает в алааге отвращение. Ты слушаешь?
– Конечно, – откликнулась она.
– А теперь, – сказал он, – вопросы есть? Она замялась.
– Ты не приедешь сегодня вечером на встречу с людьми с континента, – промолвила она.
– Да, – вздохнул он, – это так. Не повезло мне, что так внезапно отозвали. Но что-то подобное всегда может случиться. Вот почему я просил Питера собрать людей здесь как можно быстрее. Ему просто придется сообщить им как можно больше из того, что знает он сам и еще не успел рассказать. Есть у тебя еще вопросы?
– Почему ты всегда провоцируешь людей? – спросила Мария.
Он моргнул.
– Не понимаю.
– Понимаешь, – откликнулась Мария. – Я спросила, почему тебе всегда надо подначивать людей. Ты делаешь это даже с Питером. С теми лидерами Сопротивления из Европы ты обращался, как с горсткой слуг – или детей. Зачем?
– Я был на них зол… полагаю, – сказал он, причем первые слова произнес, почти не раздумывая, зато последнее – с некоторым трудом.
– Зол? Почему?
– Не знаю. Потому что они не понимают алаагов, как я. Потому что они отпускают дурацкие замечания о том, что можно сделать, потому что они не понимают, с какими проблемами столкнулись. И тем не менее не все были готовы слушать. Например, твой друг Джордж Маротта из Милана.
– Да, – согласилась она, – хороший пример. Я знаю Джорджа. Он любит принимать решения самостоятельно, а ты не дал ему такой возможности. Ты говоришь, тебя злит один их вид. В чем дело? Очевидно, это не только из-за того, что они не знают чего-то, чему не имели возможности научиться.
– Послушай, – сказал он. – У меня сейчас нет времени разбираться в этом. Предполагалось, что я сразу поеду из Блока в аэропорт. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Есть ли что-то еще, о чем хотела бы меня спросить перед тем, как уйду? У тебя достаточно английских денег?
– Ты знаешь, что достаточно. Как мне связаться с тобой, когда уедешь? – поинтересовалась Мария.
– Никак, – ответил Шейн. – Надо просто ждать моего звонка; не могу сказать, когда представится возможность позвонить. Что-нибудь еще?
– Нет.
– Тогда до свидания, – вымолвил он. Его тело жаждало заключить ее в объятия и не отпускать. Как будто огромный магнит с невиданной силой притягивал их друг к другу. Какое-то мгновение они просто неотрывно глядели друг на друга, стоя на расстоянии вытянутой руки; потом она бросилась вперед и обвила его шею руками.
– Не трогай меня! – закричал он, отталкивая девушку. Она опустила руки и в упор посмотрела на него.
– Что с тобой происходит? – в отчаянии вскрикнула она, переходя на итальянский. – Ты смотришь на меня, как будто пропадаешь в преисподней, а я – единственная, кто может протянуть руку и спасти тебя! Но в тот момент, когда я приближаюсь к тебе, ты отталкиваешь меня. Что такое? В чем дело?
– А… алааги, – запнулся он. Никогда еще его мозг не работал так быстро. – Они не должны догадаться, что ты для меня что-то значишь как личность, – или Лит Ахн не разрешит мне взять тебя в качестве помощницы и принять в Корпус переводчиков…
– Как бы они узнали?…
– Не знаю. Не знаю, но абсолютно точно, что узнали бы. Нельзя недооценивать их. Они могут делать такие вещи – ты бы не поверила. Был один заключенный – служащий из Дома Оружия, которого Внутренняя охрана не могла допросить из-за его старости и немощи, – он бы просто умер на допросе. Охрана сообщила об этом алаагам, и я впервые увидел, как они сами взялись за дело. Они пошли в то место, в посещении которого заключенный и был обвинен – это было годом раньше и происходило в той части здания, куда человеку-служащему ходить запрещалось. Алааги вернулись, проведя там лишь несколько минут, и рассказали заключенному не только о том, когда он там побывал, но и все, что делал тогда – а это произошло единственный раз в его жизни. Он сломался и признался во всем, а я… мне пришлось им переводить. Не знаю, смогли бы они отыскать свидетельства того, что мы близки, но это возможно. Нам нельзя рисковать – пока.
Они снова были друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Такого выражения лица, как у нее в тот момент, ему до сих пор не приходилось видеть ни у кого.
– Я и не знала, – выдохнула она после затянувшейся паузы. – Будь с ними осторожен. Береги себя.
– И ты, – хрипло произнес он, – себя береги.
Они, не скрываясь, смотрели друг на друга еще мгновение. Потом он повернулся и вышел.
•••
Глава пятнадцатая
•••
Оказавшись на борту небольшого курьерского судна, где он снова был единственным пассажиром, Шейн с чувством облегчения откинулся в непомерно большом кресле. Не то чтобы он был счастлив покинуть Лондон и Марию, в особенности теперь, но за последние несколько дней произошло столько всего, что он испытывал потребность посмотреть на все со стороны. Все прошло хорошо, говорил он себе. В отношении Марии даже лучше, чем он мог себе вообразить. По крайней мере, она теперь знает о его чувствах. Ему не надо будет больше притворяться, что равнодушен к ней, хотя, очевидно, его притворство никогда ее не обманывало.
Потом внезапно, как с ним часто бывало, маятник чувств качнуло в другую сторону при воспоминании о том, как он стоял в душной и переполненной народом гостиной, и о гневе, который испытывал к лидерам Сопротивления, собравшимся послушать его речи. А сейчас им нежданно завладела пустота.
Мария была права. Какое право он имел сердиться на них? Все они приехали сюда, сильно рискуя; естественно, они хотели узнать, кто он такой и каковы его планы. И вот он стоял перед ними, всего лишь указывая им путь, который привел бы – о чем знал только он один – к их гибели и гибели их последователей, хотя поначалу он думал только о выгоде Марии и своей собственной. И он имел наглость рассердиться на них, когда они отказались поверить ему на слово без дополнительной информации и объяснений.
Теперь он мог рассуждать здраво о причинах своей вспышки. Он потерял над собой контроль из-за чувства вины. Их сомнения были ему упреком в том, что он намеревался сделать с ними, хотя они не имели понятия о его планах. Сознавая собственную вину, он набросился на них – за то, что дали испытать угрызения совести.
Если бы только, говорил он себе сейчас, нашелся некий способ совершить задуманное им, не посылая людей на смерть. Где выход?
На мгновение в голове мелькнула дикая мысль о том, что ложное решение, которое он им предложил, может фактически сработать. Возможно, что и в самом деле удастся сформировать сильное и организованное Сопротивление, связав с ним всех простых людей Земли, – людей, которые поднимутся как один на борьбу против алаагов. Быть может, в случае правильной организации это заставит алаагов ослабить железные тиски, в которые зажата сейчас планета Земля и человеческая раса в целом, и жизнь для каждого здесь, по меньшей мере, станет вновь хотя бы сносной…
Грезы, зачастую приходившие к нему во время подобных путешествий, вызвали в воображении удивительную картину: полчища людей в страннических плащах, с посохами, шагающих шеренгами, по дюжине в ряд, по всем столичным городам мира в направлении штабов алаагов. Он представил себе эти здания в окружении толп пилигримов, своим присутствием выражающих поруганную свободу всего мира. И словно воочию увидел, что алааги наконец начинают понимать людей, с которыми им пришлось столкнуться, и наконец готовы к компромиссу…
Грезы растаяли, как мыльные пузыри. Практическая сторона его рассудка презрительно насмехалась над грезами. Даже если невозможное свершилось бы и человечество всего мира выступило бы как одно целое, идея все равно была безумной. Алааги пойдут на компромисс? Со зверями? Они скорей умрут; но умирать придется не им, а людям, посмевшим пойти против них. И если этими людьми окажутся практически все подневольные существа данной планеты – и от них больше не будет пользы, – тогда бойня станет наглядным уроком для других миров, дабы не смели мечтать о ниспровержении власти алаагов. Нет, не нужно даже оправдания для наглядного урока. Если уж люди стали бы совершать беззаконные и запрещенные поступки, открыто не повинуясь алаагам, у чужаков не осталось бы иного выбора, кроме как уничтожить их; в противном случае пришельцы сильно потеряли бы в собственных глазах.
Он попытался отогнать безумные грезы, но никак не удавалось. Глупые эмоции отказывались окончательно расстаться с зародившейся в тайниках души надеждой, пока корабль наконец не опустился на посадочную площадку на крыше Дома Оружия.
Тем не менее все грезы быстро улетучились, когда Шейн снова шагал по коридорам здания, стуча каблуками сапог, скрытых под плащом пилигрима. Шаги его гулким эхом отдавались от вымощенного плиткой пола и столь же твердых поверхностей стен и потолка. Он скорее бежал рысцой, чем шагал, пытаясь не отстать от сопровождавшего его младшего офицера из алаагов. Поступил приказ, что он должен немедленно явиться к Лит Ахну, где бы ни находился Первый Капитан. Это крыло здания, в котором размещались апартаменты Адты Ор Эйн, было обычно закрыто для членов Корпуса курьеров-переводчиков Лит Ахна, за исключением случаев особого приглашения или сопровождения эскортом. В данном случае при Шейне был эскорт.
Они подошли к двери, и алааг прикоснулся к ней массивным указательным пальцем.
После продолжительной паузы у них над головой прозвучал голос Адты Ор Эйн:
– Входите.
Они вошли.
Лит Ахн и Адта Ор Эйн стояли друг напротив друга в помещении, которое могло, по представлениям алаагов, служить гостиной или холлом для отдыха. Адта Ор Эйн нахмурилась при виде офицера.
– Что такое? – возмутилась она. – Я никого сюда не приглашала – ни человека, ни зверя. У меня личное совещание с Первым Капитаном.
– Прошу прощения, безупречная госпожа… – начал офицер, но его перебил Лит Ахн.
– Это моя инициатива, – сказал он. – Я распорядился, чтобы этого зверя доставили ко мне, как только прибудет. Правда, я не имел в виду, чтобы его привели, когда буду с супругой. Мне надо было отдать более точное распоряжение. Можешь покинуть нас, молодой господин. Тут нет твоей вины, а зверя оставь с нами, раз уж ты привел его.
– Повинуюсь, непогрешимый господин. Офицер вышел.
– Не хочу злоупотреблять личными отношениями и принуждать тебя к чему-то сверх того, что ты мог бы сделать из чувства долга, – говорила Адта Ор Эйн Лит Ахну, позабыв о Шейне, не успела еще дверь закрыться за сопровождающим офицером. – Ты, может быть, помнишь, что до прихода сюда я была одним из равных тебе по званию офицеров, проголосовавших за твое избрание Первым Капитаном Экспедиции. При этом я отказалась от исполнения своих особых обязанностей в качестве офицера и никому не давала повода сомневаться в том, что только мне принадлежит право разделить с тобой функции по управлению этой планетой.
– Ничто из этого не подлежит сомнению, и я никогда этого не оспаривал, – произнес Лит Ахн.
– Но я чувствую, ты больше не видишь во мне союзника, каковым должна быть супруга. Ты не считаешь мои советы полезными.
– Разумеется, считаю.
– Но ты не пользуешься ими.
– У нас два подхода к ситуации, вот и все, – сказал Лит Ахн. – Лаа Эхон – безупречный офицер.
– Разве я говорила, что нет? Но, будучи честолюбивым, он ставит собственное благосостояние выше благополучия нашей расы.
– Ты забываешь, – сказал Лит Ахн, – что я тоже был честолюбивым.
– Но в разумных пределах – чтобы сделать себе имя и тебя смогли бы избрать, как и получилось, на пост Первого Капитана. Ты не стал ждать начала Экспедиции и затем использовать ее проблемы в своих целях.
– Не думаю, что Лаа Эхон в глубине души намерен сместить меня из честолюбивых соображений. Я верю, он работает для Экспедиции, чтобы она преуспела на этой планете.
Адта Ор Эйн сделала нетерпеливый жест большой ладонью – один из немногих эмоциональных жестов, которые Шейн наблюдал у алаагов.
– Тот факт, что он способен на самообман, как бы невинно это ни выглядело, – заметила она, – не делает разницы. Было бы разумно найти какой-нибудь повод и расторгнуть соглашение насчет этой его идеи о Губернаторском Блоке.
– Так нельзя поступать с подобными предложениями, – возразил Лит Ахн. – Если его план окажется подходящим, Экспедиция от этого выиграет, и я буду его поддерживать. Если же он плох, то, форсируя его, я ускорю момент, когда он потерпит крах из-за присущих ему недоработок.
– Рискованный путь, если дело касается зверей. Тебе, скорее, надо поступать со зверями так, как я предлагала…
– Минутку, моя супруга, – прервал ее Лит Ахн. – Вот тут меня ожидает Шейн-зверь, которого ты знаешь.
Адта Ор Эйн бросила удивленный взгляд на Шейна.
– Я его не узнала. Отправь его отсюда.
– Прости меня, – сказал Лит Ахн, – но мне надо прямо сейчас разобраться с некоторыми вещами. Давай на время оставим обсуждение нашего вопроса и вернемся к нему позже, если ты окажешь мне такую любезность.
Адта Ор Эйн долго смотрела на него.
– Вижу, у меня нет выбора. В таком случае поговорим позже.
– Непременно – обещаю тебе.
Лит Ахн повернулся к двери. Проходя мимо Шейна, посмотрел на него холодным, отстраненным взглядом.
– Пойдем, – сказал он. Шейн последовал за ним.
На пути в кабинет, едва поспевая за широко шагающим Первым Капитаном, Шейн вдруг понял, как сильно озабочен мыслями о том, что же могла предложить Адта Ор Эйн для разрешения проблемы алаагов с недостаточным выпуском продукции. Каково бы ни было такое предложение, навряд ли оно будет приятно людям – это подтверждало и требование Адты Ор Эйн выслать Шейна из комнаты, когда Лит Ахн напомнил ей, что этот зверь понимает сказанное ими.
К несчастью, он не мог даже предположить, о чем идет речь. Он не знал даже регионов, в которых люди не достигали требуемых – согласно алаагским стандартам – объемов выпуска продукции. Ему необходима была такая информация, поскольку возникшая ситуация угрожала внутренней структуре алаагской верховной власти, от чего зависело положение его хозяина и, соответственно, его собственное.
Но такие сведения хранились в головах и в записях по меньшей мере нескольких сотен тысяч людей-бухгалтеров. У алаагов было оборудование, позволяющее узнать, где и когда возникают перебои. Но как и алаагское оружие и некоторые другие защищенные устройства, эти машины не подчинились бы человеку, даже если бы Шейн сумел отыскать такую и сообразить, как ею управлять.
Проблема алаагской технологии состояла в том, что она намного опережала человеческую, и было почти невозможно проследить действие устройства от того момента, когда оно заработает, до того, когда остановится, пока не происходил сбой. Возникающие сбои были результатом бесчисленных новшеств, взаимодействующих друг с другом и распространяющихся по всем областям алаагской технологии, поэтому не обнаруживалось видимой связи между причиной и результатом – так для дикаря каменного века не существовало бы связи между видеоприемником и тем, что появляется на его экране.
Возможно, ему удастся подвести Лит Ахна к высказыванию о том, какие именно производственные линии сократили выпуск. Или, может быть, – раз уж Губернаторские Блоки вместе с другими центрами распространяются по земному шару – он сумеет получить информацию от каждого о его регионе, дающую хотя бы общее представление о вопросе…
Но они уже входили в кабинет Лит Ахна. Лит Ахн сразу опустился в кресло у стола, устремив взгляд на большой экран на противоположной стене, именно на этом экране Шейн однажды видел нарисованную воображением Адты Ор Эйн картину того, что могло произойти с их сыном. Но сейчас, когда Лит Ахн взглянул на экран, на нем ожил пейзаж с долиной посреди гор. Озеро на переднем плане было окаймлено голыми красноватыми скалами, которые кое-где поросли густыми джунглями. Темно-зеленые лианы свешивались вниз со скал.
Шейн, которому не было дано никаких распоряжений, остановился, сделав два первых церемониальных шага от двери кабинета. Он наблюдал за Первым Капитаном, который был, очевидно, полностью поглощен изображением на экране.
На первый взгляд пейзаж мог быть земным, если не считать джунглей на слишком большой высоте и бесплодной почве. Но потом глаз стали резать другие несоответствия. Цвет неба был слишком бледным, а спокойная вода в озере имела странно светящийся зеленоватый оттенок. И наконец, приглядевшись получше, можно было заметить заросли джунглей не только на скалах, но и в озере.
Джунгли были настолько густыми, что казались почти сплошной стеной зелени, стволов и ветвей. Продолжая наблюдать, Шейн заметил, как из зеленого сплетения материализуется прямая двуногая фигура, торс и конечности которой обернуты какой-то белой материей, наподобие одеяния. Существо пристально смотрело через озеро, будто вглядывалось в происходящее по ту сторону экрана. Оно находилось слишком далеко, чтобы можно было распознать его по лицу, но двигалось как алааг. Существо подняло руку и помахало ею.
Сидящий за столом Лит Ахн приподнял массивную руку, как бы желая ответить тем же, потом снова уронил ее на стол. Изображение пропало, поверхность экрана стала серой; и Шейн вдруг понял, что для Первого Капитана смотреть такие картинки было все равно что для человека осушить стакан крепкого напитка после пережитого тяжелого момента. Впервые он стал более чем просто сиюминутным зрителем этого действа, или пагубной привычки, или назовите это чем угодно – просмотра картин из утраченной алаагами жизни в потерянном доме. И Шейн внутренне содрогнулся, подумав о том, сколько же тысячелетий прошло в действительности с того момента, когда фигура на экране сделала жест рукой, на который начал автоматически отвечать Лит Ахн.
– Садись, Шейн-зверь, – послышался глубокий голос Лит Ахна; и Шейн, двинувшись с места почти так же бессознательно, как начал махать рукой Первый Капитан, подошел к тахте, на которой обычно сидел, и опустился на нее.
– Расскажи мне о проекте Лаа Эхона, – начал Лит Ахн.
– Он уже запущен, штат набран и начинает работать, непогрешимый господин, – ответил Шейн.
– Каково твое мнение о человекообразных, отобранных в штат?
– Считаю, что все они весьма компетентны, непогрешимый господин, – произнес Шейн. – К тому времени, как вы меня вызвали, их число возросло до тридцати четырех. Все они интеллигентные звери с опытом той работы, которую необходимо выполнять в рамках проекта. Создается впечатление, что они действуют в согласии, претворяя в действительность задуманный принцип проекта.
– Ты считаешь их работу успешной?
– Успешной? – смутился Шейн, – Этот зверь молит о пощаде Первого Капитана за слабые способности и неэффективность, но я еще недостаточно изучил работу, чтобы понять, успешна она или нет.
Лит Ахн медленно кивнул. Он поднялся из-за стола и подошел к большому креслу напротив тахты, на которой сидел Шейн. Прежде чем сесть, он осторожно прикоснулся ладонью к макушке головы Шейна.
– Твой хозяин иногда допускает ошибки, и это была одна из них, зверушка-Шейн, – произнес он. – Разумеется, еще слишком рано ждать от тебя ответа на этот вопрос.
Как всегда, Шейну пришлось взять себя в руки при этом прикосновении массивной ладони. И, как всегда, это вызвало у него сумятицу чувств. Самым сильным была жгучая ненависть к Лит Ахну за бессознательную снисходительность жеста. Если бы рассудок его не доминировал над эмоциями, Шейн вскочил бы с дивана и попытался убить Лит Ахна голыми руками. Но в то же время за ненавистью и гневом скрывались странное понимание и сочувствие. Он ощущал что-то сродни человеческой тоске в настроении этого лидера завоевателей, не склоняющегося ни перед кем, не открывающего душу никому, за исключением существа, которое в его глазах было не более чем домашним животным. Шейн затаил дыхание, надеясь, что Лит Ахн уберет руку и сядет, но рука все еще оставалась у него на голове.
– Шейн-зверь… – задумчиво произнес Лит Ахн, – если бы только твоя маленькая голова могла дать ответы, которые мне так нужны…
С этими словами он наконец убрал ладонь и уселся напротив Шейна.
– В настоящее время в штат входят три представителя истинной расы, – начал он. – Это верно? Сам Лаа Эхон и три младших офицера?
– Правильно, непогрешимый господин.
– А должностные лица высшего ранга среди зверей – их трое?
– Да, непогрешимый господин.
– Расскажи мне о них – об этих трех зверях.
– Первый, – начал Шейн, – это зверь в должности губернатора. Это мужская особь с опытом работы в органах власти. До высадки здесь истинной расы он имел положение, позволяющее ему принимать решения и властвовать над своими соплеменниками-зверями на этом острове.
– А-а… – рассеянно откликнулся Лит Ахн. – Чем же, в таком случае, он занимался?
Шейн замялся.
– Непогрешимый господин, – произнес он, – в истинном языке нет слова для описания этого, поскольку род его деятельности был таким, какого не существует у истинной расы. Можно сказать, что это тот, кто ищет доверия своих соплеменников скорее с помощью слов, чем дел, для того, чтобы быть избранным на должность, дающую власть над ними. Стоящий перед вами зверь просит простить его, если он не в состоянии более точно описать этот род деятельности.
– Не имеет значения, – сказал Лит Ахн. – Если кто из моих зверей-переводчиков и мог бы это сделать, так это ты, а поскольку и ты сейчас не можешь, значит, моя просьба невыполнима. Что ты думаешь об этом звере?
– Я думаю о нем хорошо, – сказал Шейн. – Меня в особенности поразил факт – о чем я сообщил Лаа Эхону, когда тот справился о моем мнении, – что зверь-губернатор весьма заинтересован проектом, видя в нем средство, которое в дальнейшем поможет нам, зверям, лучше служить истинной расе.
– Хорошо, – произнес Лит Ахн. – А два других зверя?
– Зверь в должности вице-губернатора весьма компетентен, поскольку специально обучен и несколько лет проработал, ведя записи и контролируя письменные знаки, с помощью которых у нас ведутся эти записи. Полковник Внутренней охраны, судя по всему, обладает качествами офицера в достаточной степени.
– Понимаю, – сказал Лит Ахн. – Шейн-зверь, усматриваешь ли ты какие-либо недостатки во всем этом – в только что описанных тобой качествах этих троих, качествах подчиненных зверей, а также в общем плане и программе проекта? Нет ли ощущения, что чего-то не хватает-у скота или в структуре, – что необходимо было бы для гармоничной работы?
– У меня не возникло подобных ощущений за то короткое время, когда я работал в Блоке, непогрешимый господин.
– Хорошо, – произнес Лит Ахн. – Таким образом, на основе уверенности Лаа Эхона в том, что все идет неплохо, предлагаю немедленно начать создание подобных органов в других регионах, не дожидаясь окончания работы экспериментального Блока. Это, разумеется, несколько быстрее, чем ожидал сам Лаа Эхон, и потребует назначения большего количества голов скота из переводчиков на посты, удаленные от центра; но мне кажется, что, с учетом уменьшения производства в определенных областях, чем меньше мы потеряем времени, тем лучше. Разумеется, Лаа Эхон убедится в этом, когда я проинформирую его о своем решении.
Неожиданно Шейн понял скрытый смысл этих слов. Как будто яркая вспышка молнии высветила догадку о том, что Лит Ахн ввязывается в дерзкую и очень рискованную авантюру. Вопреки тому, что было им сказано супруге и что слышал Шейн, Лит Ахн, очевидно, решил для себя, что предложенная Лаа Эхоном губернаторская система не сработает или что ее удастся разрушить, если слишком форсировать события. Лаа Эхон вряд ли будет противиться стремлению Первого Капитана осуществить планы миланского командующего даже более решительно, нежели он намеревался. Любой недостаток проекта будет умножен, если действовать слишком быстро. Лит Ахну придется взять на себя часть вины – но только за то, что слишком доверился подчиненному. Вся тяжесть поражения свалится на Лаа Эхона и, возможно, раздавит его.
С другой стороны, если план не провалится, а удастся по всем направлениям, то Лит Ахн, по сути дела, окажется второй скрипкой после Лаа Эхона в разрешении жизненно важной для алаагов проблемы здесь, на Земле. В этом случае наверняка встанет вопрос о его пригодности для роли лидера, а сам факт существования подобного вопроса будет равнозначен открытому или молчаливому приглашению уступить лидерство более достойному офицеру, – конечно же, Лаа Эхону. Шейн вспомнил разговор Первого Капитана с супругой, из которого узнал, что такого рода передача лидерства потребует от Лит Ахна ритуального самоубийства.
Какова ирония судьбы, подумал Шейн, что Первый Капитан имеет союзника в лице Шейна и не догадывается об этом. И никогда не должен узнать – по той простой причине, что сама мысль о подобном была бы для любого алаага не только невероятной, но и оскорбительной. И тем не менее это правда. У Шейна были собственные мотивы желать провала плана Лаа Эхона; хотя он считал, что сам по себе этот провал ничего не даст. Так или иначе в конечном счете алааги добьются от человеческой расы желаемого, если даже им придется для этого ее уничтожить. И все же авантюра Лит Ахна давала Шейну лазейку для достижения собственных целей.
– Если бы Первый Капитан позволил зверю рассказать нечто, что может представлять интерес в связи с его решением… – произнес Шейн.
Лит Ахн уставился на него с кресла напротив немигающим взглядом, не выражающим одобрения. Нельзя сказать, что Первого Капитана прервали, поскольку он хранил молчание после сказанных им слов, и простой зверь вполне мог подумать, что хозяин закончил говорить. Но по сути дела он собирался раскрыть перед Шейном связь между только что принятым им решением и деятельностью зверя-переводчика в предстоящие месяцы; и зверь с опытом Шейна мог бы об этом догадаться. Шейн, однако, был поглощен своим рискованным поступком: он понадеялся, что алааг никогда не признается себе в том, что его может беспокоить совершенное зверем.
– Что? – спросил Лит Ахн.
– Если непогрешимый господин вспомнит совещание Совета, на которое я был вызван, – присутствующие безупречные господа и дамы говорили о необходимости увеличить число переводчиков, и было предложено, чтобы представители истинной расы взяли в свои дома молодняк из скота, чтобы тот научился говорить на истинном языке и понимать его в наилучшие для этого годы…
– Ну и что? – прервал его Лит Ахн.
– Этот зверь умоляет Первого Капитана простить его, если он проявил самонадеянность; но, когда я находился вдали от этого дома, мне пришло в голову провести исследование среди моих соплеменников, обнаруживших, как мне показалось, признаки самостоятельного изучения истинного языка, без посторонней помощи – я имею в виду тех, у кого есть к этому желание или способности. В результате я нашел одного зверя, который совершенно самостоятельно научился понимать и даже произносить несколько слов истинного языка, а также освоил некоторые простейшие манеры цивилизованного поведения. Я экспериментировал с этим зверем и, хотя я сам всего лишь зверь и могу лишь предполагать, пришел к выводу, что при наличии времени даже взрослый скот можно научить работать переводчиками истинного языка при условии, что обучение будет правильным.
Лит Ахн сидел совершенно неподвижно. Шейн бросил ему приманку; Шейн знал: приманка как нельзя лучше подходит к образу мыслей алаагов, и в особенности Лит Ахна. Невозможно было человеку-переводчику не знать того, что знал и каждый алааг: фактическая монополия Лит Ахна на единственно полезных людей, понимающих алаагский и говорящих на нем, дает ему огромное преимущество не только перед подчиненными, но и перед равными – должностными лицами высшего ранга.
Ни Шейн, ни любой другой известный ему человек не находил и не слыхал неопровержимых доказательств этого, но среди слуг пришельцев бытовало мнение, что продолжительность жизни у алаагов гораздо больше, чем у людей. Если это верно, то время, необходимое для того, чтобы поколение человеческих детей достигло зрелости и стало полезным в качестве переводчиков, не представлялось для настоящих старших офицеров настолько отдаленным будущим, чтобы эти новые переводчики считались проблемой кого-то другого.
Поэтому план Лаа Эхона представлял собой быстро осуществимую, но менее опасную угрозу положению Первого Капитана. Перспектива обеспечения всех алаагов переводчиками была угрозой отдаленной по времени, но гораздо более серьезной. Если же Лит Ахн сможет сейчас получить больше переводчиков – взрослых людей с помощью сотрудников Корпуса переводчиков, то тем самым снизит потребность ожидания того момента, когда вырастет обученное поколение полезных людей. Даже сам факт того, что переводчиков можно готовить другим способом, мог сильно повлиять на Совет, с заметной неприязнью воспринявший предложение о воспитании человеческих детей почти как алаагов, которых обычно в детстве изолировали от других рас.
Шейн затаил дыхание. Если Лит Ахн заглотил наживку, то вопрос, который он собирается задать, очевиден.
– Полагаю, – вымолвил Лит Ахн после секундного молчания, – ты считаешь себя способным к подобному обучению. Я прав?
– Этот зверь нижайше так считает, непогрешимый господин.
– Как ты думаешь, кто еще из корпуса мог бы проводить такое обучение?
– Не могу знать, непогрешимый господин, – сказал Шейн.
Это было правдой. Он мог только догадываться, кто из его коллег-переводчиков был бы хорошим преподавателем, а кто нет. Но он не сомневался, что Лит Ахн тотчас же сделает следующий вывод – так оно и вышло.
– Твоя скромность делает честь такому созданию, как обычный зверь, – сказал Лит Ахн. – Но поскольку ты – лучший из моих переводчиков – всего лишь надеешься на успех, было бы глупо предполагать, что другие из корпуса вообще способны на это. Где зверь, о котором ты говорил?
– Я оставил его в Англии, когда отправился сюда, – ответил Шейн.
– Его местонахождение?
Шейн назвал адрес отеля в Лондоне, где они с Марией занимали общие апартаменты.
– Если Первый Капитан позволит, я могу позвонить тому зверю по нашим каналам связи и узнать, на месте ли он сейчас, – добавил он.
– Тогда позвони, – согласился Лит Ахн.
Первый Капитан не пошевелился, но в кабинете тут же раздались неожиданно резкие телефонные гудки. Гудок оборвался, и в тот же миг послышался голос Марии.
– Алло?
– Это я, Мария, – быстро заговорил Шейн по-английски. – Хозяин только что приказал мне позвонить и проверить, на месте ли ты. Никуда не уходи. Он попался на удочку, и, без сомнения, охранники будут у тебя самое большее через час. Я больше не могу говорить по-английски, иначе он обидится. До свидания.
– До… – Голос Марии смолк после первого же слога.
– Можешь идти, – сказал Лит Ахн. – Тебя позовут, когда прибудет тот зверь.
Прошло, однако, почти четырнадцать часов, прежде чем Шейна снова вызвали в кабинет Первого Капитана, из чего он заключил, что другие дела взяли верх над желанием Лит Ахна увидеть зверя, о котором говорил Шейн. Он подошел к кабинету, дотронулся до двери, и его пригласили войти. Лит Ахн был в кабинете один. Шейн не увидел ни младшего офицера, ни – на него нахлынула вдруг тревога – Марии.
На мгновение он ощутил знакомое тянущее чувство страха – на этот раз за своего ближнего. Неужели Мария сказала или сделала нечто такое, за что ее отстранили или даже – хуже того – убрали? Алааги, в противоположность людскому мнению, были по собственным стандартам чрезвычайно терпимы к промахам зверей, совершенным по неведению или же просто из-за того несчастливого факта, что это всего лишь зверь.
Но всегда существовала опасность переступить границу, отделяющую пригодный скот от непригодного. И если Мария по какой-то причине была признана непригодной… то, черт побери, могло пройти много дней, и он бы так и не знал наверняка, что с ней произошло. Он мог бы никогда не узнать об этом, поскольку не полагалось прямо спрашивать о таких вещах Лит Ахна. Для него было бы даже опасно поднимать этот вопрос, поскольку его могли заподозрить в том, из-за чего Марию отстранили или убрали навсегда.
К счастью, в этом случае Лит Ахн почти сразу развеял его страхи.
– Иди сюда и встань у моего стола, Шейн-зверь, – сказал Лит Ахн. Его большой палец указывал на место на расстоянии длины его руки от крышки стола. Шейн повиновался. – Теперь повернись лицом ко входу в холл.
Шейн так и сделал. Рядом с ним на мгновение вспыхнуло серебристое сияние, на время скрывшее Первого Капитана.
– Если посмотришь вниз, – сказал Лит Ахн, в типично алаагской манере забывая, что уже несколько раз пользовался вместе с Шейном прибором для уединения, – то обнаружишь, что больше не видишь своего тела. Не бойся, Шейн-зверушка. Это лишь значит, что я желаю понаблюдать за этим зверем, о котором ты говорил, но так, чтобы он тебя не видел. Поговоришь с ним, когда я его к тебе направлю, но будешь говорить как незнакомый. Не будешь называть его по имени или произносить звуки, которые помогли бы ему узнать тебя.
– Стоящий перед вами зверь подчиняется, наибезупречнейший господин.
– Хорошо.
Это тоже типичный и немыслимый промах – один из тех, что алааги иногда совершают вопреки своим техническим достижениям и опыту с подчиненными расами, – подумал Шейн. Первому Капитану не пришло в голову, что Мария может узнать голос Шейна независимо от того, какие слова он ей говорит.
– Приведите зверя, – сказал Лит Ахн; дверь залы открылась, за ней появились два охранника; Мария стояла между ними.
– Подождите снаружи, – велел Лит Ахн охранникам. Те повернулись и вышли. Первый Капитан обратил свое внимание на Марию, с которой Шейн уже не сводил глаз с того момента, как она появилась.
Легко было чувствовать свое тайное превосходство – ведь Лит Ахн не подумал, что Мария может узнать бестелесный голос. Еще легче было из-за подобного незначительного просчета недооценить интеллектуальные способности алаага. На самом деле в основной своей массе пришельцы были умны и проницательны; и Лит Ахн, уже хотя бы потому, что завоевал самое высокое положение в этом мире, был одним из самых – если не самым – умным и проницательным из алаагов.
Он явно хотел убедиться в том, что Шейн не сможет подсказать Марии, как действовать, или даже оказать ей моральную поддержку – чтобы она знала, что в комнате находится другое человеческое существо, которое она знает и которое является ее другом. В гораздо большей степени, чем во время торопливого телефонного разговора с ней четырнадцать часов тому назад, придется Шейну теперь следить за тем, что говорит он на любом из человеческих языков, а также на алаагском. Лит Ахн прикажет другим переводчикам корпуса записать и перевести беседу, и у кого-то из них может не оказаться оснований скрывать ошибки его или Марии или делать ему поблажки любого рода при переводе.
К счастью, он заметил, что Мария сделала лишь два церемониальных шага, несмотря на то что охранники, которым был, видимо, дан особый приказ, сделали четыре полных шага перед тем, как остановиться. Притом, когда их отпустили, Мария не сделала никакого движения, чтобы последовать за ними, как инстинктивно сделал бы неинформированный – или, как сказал бы алааг, «нецивилизованный» зверь.
Что ж, пока неплохо. Лит Ахн долго и молчаливо разглядывал ее. Она выдержала это испытание, не глядя прямо в глаза Первому Капитану, но и не потупив взор или обратив его в сторону от смущения.
– Мне сказали, – произнес наконец Лит Ахн, медленно и четко обращаясь к девушке по-алаагски, с ударением на каждом слове, – что ты понимаешь немного на истинном языке. Это правда?
Мария медлила с ответом, и Шейн мог предположить причину. Вопрос был сформулирован в виде слишком длинного предложения, которое ей трудно было понять.
– Этот зверь боится… погрешимый господин, – запинаясь, сказала она наконец по-алаагски.
– Этого не нужно, – медленно проговорил Лит Ахн, – Ты понимаешь меня? Не надо бояться. Почему ты боишься?
На этот раз короткие предложения и повторение некоторых слов позволили Марии понять их и угадать общий смысл; и повторение «боишься» вместе с конструкцией последнего предложения, указывающей на то, что это вопрос, позволило ей понять смысл.
– Первый погрешимый господин, – сказала она. Лит Ахн уставился на нее тем пристальным взглядом,
который у алаагов выражал неодобрение.
– Разумеется, я Первый Капитан, то есть первый среди тех, которых называют непогрешимыми, – сказал он. – Но это не имеет никакого отношения к вопросу, который я тебе задал. Интересно, поняла ли ты меня? Шейн-зверь, она меня поняла или просто не может правильно изъясниться на истинном языке?
– Если непогрешимый господин позволит мне высказать свое мнение, то думаю, что верно последнее, – вымолвил Шейн намеренно бесстрастным голосом, – Думаю, она пытается сказать, что боится, потому что вы первый из расы 
непогрешимых, 
кого она увидела. Естественно, зверь вроде этого будет сталкиваться, даже в самые благоприятные моменты, только с истинными персонами 
безупречного 
свойства. Зверь может подумать, что, поскольку вы относитесь к высшей расе, с ним может произойти нечто необычное и, возможно, страшное.
– А-а, – сказал Лит Ахн. – Понимаю.
Он снова стал разглядывать Марию.
– Не бойся, – повторил он.
Это была обычная фраза в обращении алаагов к людям, и ее знали и даже передразнивали и высмеивали люди, никогда не имевшие дела лично с алаагами. Шейн расслабился. Сначала Лит Ахн стал говорить на уровне, превышающем уровень понимания Марии и ее способность разговаривать по-алаагски. Последняя фраза была другой. Мария, вероятно, узнала бы ее, даже если бы никогда не встречалась с Шейном.
– Подойди, – вымолвил Лит Ахн.
Другая команда из словаря чужаков, обычно понятная людям. Мария сразу откликнулась, выйдя вперед, как научил ее Шейн, и остановившись на расстоянии трех ала-агских шагов от внешнего края стола Первого Капитана.
Лит Ахн ничего не сказал, но это молчание обрадовало Шейна не меньше, чем слово одобрения от человека в подобной ситуации.
– Мне сказали, что ты – здоровый зверь. Он понимает эти слова, Шейн-зверь?
– Не думаю, непогрешимый господин.
– Тогда скажи ей это на ее языке.
– Первый Капитан говорит, что ему сказали, будто ты здоровый зверь, – проговорил Шейн по-английски.
– Я всегда была здоровой, – ответила Мария, тоже по-английски.
– Этот зверь, непогрешимый господин, говорит, что всегда был здоровым.
– Хорошо. Пусть он скажет мне несколько фраз на истинном языке.
– Первый Капитан приказывает тебе продемонстрировать свои знания, сказав некоторые вещи из того, что ты знаешь по-алаагски.
– Может ли этот зверь быть вам полезен, непогрешимый господин?
– Хорошо. Продолжай, – сказал Лит Ахн, ибо Мария остановилась после первой фразы, очевидно, ожидая ответа.
– Просто продолжай говорить по-алаагски, пока тебе не велят остановиться, – произнес Шейн по-английски.
– Этот зверь – невинный зверь…погрешимый господин. Этот зверь немедленно уйдет. Этот зверь не понимает истинного языка. Этот зверь слушает и повинуется. Этот зверь не знает здешних зверей и никогда не видел этих зверей раньше. Этот зверь не знает, куда его пошлет…по-грешимый господин. Единственное желание этого зверя – подчиняться господину и всем персонам истинной расы…
– Достаточно, – проговорил Лит Ахн. Мария, к радости Шейна, сразу же поняла и замолчала. – Интересное выступление одного из зверей, никогда не обучавшегося речи и хорошим манерам. Что он будет делать, если мы просто отправим его обратно туда, откуда взяли, Шейн-зверь?
– Не знаю, непогрешимый господин. Полагаю, будет работать, как и раньше это делал, среди скота, не имеющего непосредственных контактов с истинными персонами.
– Это будет означать зря потраченные усилия. – Лит Ахн неподвижно сидел в полной тишине добрых полминуты. – Но возникает проблема. Вчера я собирался сообщить тебе, что надо немедленно начинать исследования в других регионах этой планеты – среди служащих блоков, аналогичных Блоку экспериментального проекта Лаа Эхона в Великобритании. Тебе будет сложно заниматься этими делами и одновременно продолжать обучать этого зверя, с тем чтобы понять, можно ли действительно добиться при этом хороших результатов в освоении истинного языка. Если только… – Лит Ахн снова замолчал. Шейн стоял, столь же неподвижный и безучастный, как и его хозяин. – …если только, конечно, – продолжал Лит Ахн, – не взять его с собой, чтобы обучать в пути. Я могу назначить его твоим особым ассистентом. Но, может быть, такое обучение займет слишком много времени, отведенного для твоего главного задания по исследованию городов и штата сотрудников? Поделись со мной своим мнением, Шейн-зверь.
– Этот зверь сделает все, что только пожелает непогрешимый господин. Проблем не будет.
– А-а. Ну хорошо, – сказал Лит Ахн, – Тогда лучше тебе взять его с собой в твое жилище. А я отдам распоряжения в отношении всего остального, включая дополнительное размещение и корм. Мне было бы очень интересно посмотреть, как он усовершенствуется в истинном языке – если он и в самом деле способен на это. Вы можете оба идти. Скажи это ему, Шейн-зверь, – и, наверное, тебе пора стать видимым для него.
Колеблющаяся воздушная завеса перед Шейном пропала. Мария уже сделала один церемониальный шаг назад, но еще не повернулась к двери. Она восприняла неожиданное появление Шейна, не выказав удивления, повернулась и пошла к выходу.
– Пойдешь за мной следом, – торопливо проговорил Шейн ей в спину по-английски; в то время как ее понимание слов Лит Ахна, а также правил цивилизованного поведения учитывалось в ее пользу с точки зрения благосклонности Первого Капитана, самому Шейну было дан приказ, которым он был не вправе пренебречь только потому, что он сделался ненужным. Он быстро подошел к Марии, когда она остановилась, и она пошла за ним следом.
Как только они вышли в коридор, от дальней его стены отделились фигуры двух охранников, приведших Марию в кабинет.
– Этот зверь передан под мою ответственность, – быстро проговорил Шейн. – Первый Капитан как раз сейчас отдает распоряжение; вы получите подтверждение через наушники. Но чтобы вы не волновались, я отведу ее в свое жилище, и если что-то неясно, можете следовать за нами.
Двое заколебались. Им сказали, что они отвечают за Марию, и это имело силу приказа от одного из офицеров-людей. Первый Капитан также отдал им приказ – ждать снаружи, но вот этот маленький ублюдок – похоже, один из компании переводчиков, любимчиков начальства, только что сообщил им о других приказах, которые наверняка будут проверены, так что вряд ли это вранье. Охранники раздумывали, но мысль о том, что последний приказ отдан алаагом – самым главным из них – оказалась решающим фактором. Немыслимо было не подчиниться Лит Ахну.
Они отступили назад и смотрели, как Шейн с Марией уходят.
– В чем дело? Что происходит? – прошептала Мария по-итальянски, когда они оказались вне пределов слышимости охранников.
Шейн нахмурился, надеясь, что она поймет его мимику правильно, как предупреждение не разговаривать, и ругая себя за то, что не позаботился сказать ей о том, что в зоне Первого Капитана у коридоров есть глаза и уши.
– Мне было поручено непогрешимым Первым Капитаном снабдить тебя большим количеством инструкций, – сказал он по-английски как можно более напыщенно. – Начнем сразу, как прибудем на место назначения.
Лицо Марии на долю секунды осветилось пониманием, потом опять стало бесстрастным, как это было в кабинете Лит Ахна. В молчании дошли они до двери комнаты Шейна. Открыв ее, он впустил Марию внутрь.
– Сюрприз! – воскликнула Сильви Онджин, вскакивая с дивана. – Я услышала, что ты приехал, и подумала…
Она запнулась, глядя на Марию. Мария, сделавшая лишь пару шагов, остановилась как вкопанная и оглянулась назад.
•••
Глава шестнадцатая
•••
На мгновение в комнате воцарилось неловкое молчание.
– Мария, это Сильви Онджин из Корпуса курьеров-переводчиков, – сказал Шейн. – Сильви, это Мария Казана, только что назначенная Лит Ахном моим особым ассистентом в предстоящих поездках.
Мария и Сильви изучали друг друга. В глазах Шейна они представляли разительный контраст. Рядом с Марией хрупкая фигура Сильви с узкими бедрами и маленькой грудью казалась чрезмерно худощавой. В то же время темные волосы и полное тело делали Марию почти что пышной по сравнению с более хрупкой женщиной. Без сомнения, Мария обладала большей природной красотой, и все это в сочетании с ее ростом и формами давало ей преимущество перед Сильви.
– У нас здесь всегда что-то происходит, когда у Первого Капитана возникает идея, – сказала Сильви, протягивая Марии руку. – Я бы, конечно, помогла, если бы они хоть раз предупредили заранее.
Мария пожала протянутую руку.
– Теперь ты дала мне еще один повод для беспокойства, – сказала она. – Никогда не бывала в подобных местах раньше.
Они разжали руки.
– О, на самом деле это не так уж плохо, – вымолвила Сильви. – Мы все любим жаловаться по поводу наших рабочих условий. Куда они собираются тебя поместить?
– Не знаю… – начала Мария, но в этот момент в дверь постучали и открыли ее, не дожидаясь ответа. Вошла коренастая женщина средних лет в рабочем комбинезоне, на поясе которого висели инструменты.
– Служба эксплуатации, – сказала она. – Вам собираются сделать здесь еще одну дверь. Чья это комната?
– Моя, – ответил Шейн.
– Это займет несколько минут. – Женщина уже отвернулась от него и изучала стену справа от себя. Достав рулетку и маркер, она сделала несколько отметок, потом вынула из поясной сумки с инструментами нечто, напоминающее ручку или карандаш, и стала проводить линию, начиная от пола, на высоту своего роста с вытянутыми вверх руками, потом поперек на ширину чуть меньше метра и снова вниз до пола.
Вслед за движениями непонятного инструмента на стене стала появляться нечеловечески прямая коричневая линия. Приглядевшись поближе, Шейн вдруг понял, что стена прорезана прямо по линии. Покончив с этим, женщина что-то еще подрегулировала на инструменте и, направив его в сторону только что намеченного контура двери, стала водить им по воздуху, как будто писала.
Все, что было стеной, заключенной внутри линии, пропало, и остался дверной проем.
– Какого черта! – раздался возмущенный женский голос из-за нового проема, и в нем появилась соседка Шейна, седая женщина примерно одних лет и одинакового телосложения с работницей Службы эксплуатации, но более высокая. – Шейн, что происходит?
– Полагаю, вас куда-то переселяют, – ответила ей женщина из Службы эксплуатации. – Мы только что получили распоряжение переделать эти две комнаты в апартаменты.
– Апартаменты? Из моей комнаты? Именем Бога, Шейн…
– Не спрашивайте меня, Марика, – быстро проговорил Шейн. – Спросите вышестоящих и могущественных.
– Вы должны знать об этом больше моего! – сказала Марика Шулерман. – Расскажите мне то, что знаете!
– Только то, что Мария приехала сюда, чтобы стать моим особым помощником в ряде предстоящих поездок. – Шейн чувствовал, что в этой маленькой комнатке определенно собралось слишком много женщин. И это сборище из четырех человеческих существ никак нельзя было назвать приятным. – Распоряжение Лит Ахна.
– Ну и куда же мне идти, в таком случае? – Марика повернулась к работнице Службы эксплуатации, но та пожала плечами.
– Не мое ведомство, – ответила она. – Они вам, наверное, скажут. Извините, мне не пришло в голову, что там может кто-то быть.
– Если эта штука разрезает стены, вы могли убить ее! – неожиданно заявила Мария.
– Нет, нет! Ни в коем случае! – Женщина подняла вверх инструмент в форме карандаша. – Он работает только на стенах, и нигде больше – одна из игрушек чужаков. Абсолютно безопасен. Смотрите!; – Она приставила наконечник инструмента к ладони левой руки и нажала на кнопку управления на корпусе большим пальцем правой руки, в которой держала инструмент, – Он проходит через любую стену, какой бы толщины она ни была, но ничего не сделает с другими объектами. Специально запрограммирован. Это только догадка, но кто знает…
Она повернулась и вышла в коридор, вернувшись с новой дверью, которую несла с завидной легкостью. Поместив дверь в подготовленный проем, она проделала что-то с косяком.
– Марика, это Мария Казана, – сказал Шейн. – Как я уже говорил, она будет моим специальным ассистентом в некоторых поездках, пока засекреченных.
– О-о! Рада познакомиться, – сказала Марика, поворачиваясь к Марии. – Итак, меня переселяют из-за вас. Какова ваша область?
– Область? – эхом откликнулась Мария, уставившись на нее.
– Восточные? Средневосточные? Романские языки? – нетерпеливо спрашивала Марика.
– Мария – не лингвист, по крайней мере в том смысле, как это понимается в корпусе, – быстро проговорил Шейн. – Как я говорил, все пока содержится в секрете.
– Интересно, почему? – сказала Сильви. – Обычно когда алааги не хотят, чтобы мы знали что-то, то просто не говорят нам.
– Они и так не говорят вам, – произнес Шейн. – Но дело в том, что они сказали мне, и я – тот, кто должен держать это в секрете.
– Держу пари, это что-то такое, что нам не понравилось бы – не понравилось бы никому, кроме алаагов, – мрачно произнесла Марика. – Что ж, мне надо разыскать нашего Первого офицера корпуса и выяснить, знает ли он, куда меня собираются поместить, и что вообще он знает об этом. Приятно было познакомиться…
Она кивнула Марии и вышла.
– Мне тоже пора идти, – сказал Сильви. – Я просто заглянула, чтобы поприветствовать тебя, Шейн. Приятно было познакомиться, Мария.
– Рада была познакомиться, – откликнулась Мария. Сильви вышла. Мария пристально смотрела на Шейна, ничего не говоря. Работница из Службы эксплуатации все еще была занята, прилаживая дверь. Закончив через несколько секунд, она отступила назад, критически разглядывая работу, потом открыла и закрыла дверь пару раз.
– Нормально, – сказала она. – Увидимся как-нибудь. – Она повернулась, чтобы уйти.
– Минутку, – остановил ее Шейн. – Вам выдают этот режущий инструмент или вы берете его каждый раз по мере необходимости?
– Выдают, – сказала женщина. – Конечно, если что-то в нем ломается, мы возвращаем его и получаем новый в центральной мастерской. А что?
– Просто мне не хотелось бы, чтобы однажды вечером какой-нибудь пьяной компании попалась в руки одна из этих штуковин и они стали бы проделывать ходы в мое жилище, – сказал Шейн.
– Тут нет никакой опасности, – возразила работница. – Я говорила, что их выдают, но мы должны за них отчитываться, как и за все другие инструменты, в начале каждой рабочей смены. Разумеется, после этого инструмент просто вешается на персональный крючок в мастерской, откуда любой может его взять. Но ни один разумный человек не будет рисковать, чтобы его распяли на пиках за неправильное использование такого инструмента. Поверьте мне! Пока.
И она тоже наконец ушла. И вот они остались вдвоем.
– Ну так все в порядке? – спросила Мария Шейна, когда дверь за работницей закрылась. – Первый Капитан считает, что у меня все нормально?
– Конечно, – сказал Шейн. Он позабыл, что Мария не поняла последних слов Лит Ахна, сказанных по-алаагски, о продолжении ее обучения языку пришельцев, когда она будет сопровождать его в поездках по разным местам земного шара, где должны осуществляться губернаторские проекты. – Все идет как нельзя лучше. Ты слышала, что я сказал Сильви и Марике. Ты должна совершить со мной несколько поездок – секретность их выдумал я сам, – и я собираюсь обучать тебя алаагскому во время путешествий. Все идет как нельзя лучше. Я хотел, чтобы ты была со мной и чтобы мы оба по возможности были подальше от этого места; а Лит Ахн хотел найти способ подготовки переводчиков, не дожидаясь, пока вырастет новое поколение. Поскольку мы оба преследовали одну и ту же цель, произошло совпадение интересов.
– Совпадение интересов? – эхом откликнулась Мария.
– Совершенно верно, – подтвердил Шейн.
Он рассказал ей о совещании Совета, на которое его вызвали, и о плане воспитывать человеческих детей в алаагских домах. Он поймал себя на том, что все глубже залезает в объяснения по поводу того, почему Лит Ахн предпочел более быстрый способ подготовки взрослых переводчиков, как в случае с Марией, и почему алааги противились идее воспитания человеческих детей как собственных и в тех же домах.
Закончив говорить, он заметил, что Мария стоит, обхватив себя руками, будто замерзла.
– В чем дело? – спросил он.
– Просто я так многого не знаю, – сказала она. – Я здесь совсем одна, если не считать тебя. Мне страшно.
– Бояться нечего, – сказал Шейн. Так же, как тогда в Лондоне, ему пришлось сделать усилие, чтобы не обнять ее. Он обнаружил, что сложил руки на груди в порыве инстинктивного самозапрета, и они с Марией стояли друг против друга, почти как противники. – Как бы то ни было, мы отсюда уедем через день-другой.
Он был оптимистом. Прошла почти неделя, пока его снова не вызвали в кабинет Лит Ахна.
– Отправляйся немедленно, – велел ему Лит Ахн. – И возьми с собой этого маленького зверя, которого обучаешь. Лаа Эхон заинтересовался, когда услыхал, что я велю ему немедленно организовать другие Губернаторские Блоки в разных точках земного шара. Он, однако, предложил, чтобы первый добавочный блок был организован в Милане, где размещается его штаб, и это позволит ему без промедления получить информацию о штате сотрудников. Я передал ему этот приказ, и поэтому ты сначала отправишься в Милан – через три дня – и к этому времени он уже начнет вводить такой Блок в действие.
Шейн замигал покрасневшими глазами. В минувшую ночь он спал часа четыре, и немногим больше – в предыдущую. Он делал служебные доклады ежедневно в определенные часы, даже если докладывать было не о чем; и несмотря на то, что он не был занят, ему приходилось быть на виду и на рабочем месте – и не оставалось никакой возможности наверстать упущенный сон.
Недосыпание было результатом того, что он жил с Марией даже в более тесном соседстве, чем в Лондоне. Мария приняла его версию о том, что им нельзя прикасаться друг к другу из-за опасения, что алааги это узнают. В результате они проводили за беседой все ночи напролет – до раннего утра, а наговорившись до момента, когда все важное было уже сказано, продолжали оттягивать тот миг, когда придется расстаться, чтобы идти спать. Он обычно сидел напротив в отдельном кресле, совсем близко от нее, чувствуя желание приблизиться, которое заполняло его, как тупая боль, выбитый из колеи отношениями между ними, истинное значение которых было ему неведомо.
И все это время он вполне отдавал себе отчет в том, что однообразные дни и заполненные беседами ночи ей труднее переносить, чем ему. У Шейна, в конце концов, были его ежедневные обязанности, позволявшие выходить за пределы двух смежных комнат. При других обстоятельствах Мария могла бы выходить, могла бы найти компанию для общения и занять себя чем-нибудь. Для членов корпуса были устроены зоны отдыха, от холлов до плавательных бассейнов. Но посещать эти места означало возбудить любопытство других людей, которое непременно возникло бы, узнай они, что она не лингвист – по стандартам корпуса она и близко к этому не стояла. Люди могли принять версию о том, что у Лит Ахна есть причины прикреплять ее к Шейну, но они наверняка заинтересовались бы ее происхождением и жизнью.
Не хотелось также Шейну, чтобы к кому-то из алаагов просочились хотя бы самые невинные сведения о том, что в отношениях Марии с Шейном есть что-то тайное. Не давая распоряжений по поводу секретности, Лит Ахн при любых намеках на это мог захотеть узнать, зачем это понадобилось Шейну, а вызывать вопросы у любого из алаагов было бы неразумно. В данном случае это было бы особенно неразумно.
И вот теперь Шейн пытался собраться с мыслями. В первые несколько месяцев работы в Доме Оружия его настолько подстегивал страх, в особенности при встрече с Лит Ахном, что его мозг всегда работал на самых высоких оборотах, когда бы он ни был с Первым Капитаном.
С течением времени страх отступил. Но к тому времени у Шейна выработалась привычка к почти неестественной бдительности. Никогда до сего времени ему не приходилось подталкивать свой рассудок, чтобы мгновенно оценивать распоряжения алаагов и находить возможности, которые за ними скрывались. Сейчас мозг Шейна работал уже неспешно, но не настолько медленно, чтобы это могло привлечь внимание Лит Ахна.
– Поскольку остается еще три дня до того, как я должен быть в Милане, – произнес он, – могу я просить непогрешимого господина, чтобы мне и моей ассистентке-практикантке было разрешено поехать сначала в Лондон и взглянуть на местный Губернаторский Блок? Там могло что-то измениться с тех пор, когда я был там в последний раз; и непогрешимый господин может вспомнить, что все время моего пребывания, за исключением последнего дня, там присутствовал сам Лаа Эхон и осуществлял руководство. Было бы интересно посмотреть, как обстоят дела в его отсутствие.
Лит Ахн сидел молча, рассеянно глядя на пустой настенный экран напротив.
Мозг Шейна, наконец-то включившийся на полную скорость, лихорадочно работал, анализируя возможности того, что сейчас пришло ему в голову. Короткие часы сна и его интерес к Марии дали ему пищу для размышлений иного рода, поэтому он не предусмотрел то, что может последовать дальше. Он хорошо знал привычку алаагов ожидать немедленного исполнения распоряжений, когда решение принято и отдан приказ. Это было обратной стороной медали, ибо им было свойственно так же быстро забывать предыдущие распоряжения, когда их отвлекало нечто более важное. Слуга, которому велели прекратить какую-то деятельность, мог быть оставлен на месяцы не просто в безделье, но в предписанном бездействии; в этом состоянии он ждал, пока следующее распоряжение не запустит его, как заводную игрушку.
С другой стороны, когда принималось решение и отдавалась команда, уже не допускалось никакой отсрочки. Поэтому, сказал себе Шейн, ему надо приспособить свои планы к распоряжению об отправке, раз уж Первый Капитан сообщил ему, что намеревается приказать Лаа Эхону начать формирование других Губернаторских Блоков. Но Шейн никак не ожидал, что его сначала пошлют в Милан; он вдруг понял, что нуждается в гораздо большем объеме информации о европейском Сопротивлении, и Питер – идеальный человек, который может ему дать эту информацию при личной встрече.
Лондон на три дня – это будет здорово. Ему удастся выудить у Питера необходимую информацию и в то же время организовать всемирную систему связи с этим человеком. Он также представит Марию в качестве своего ассистента младшим алаагским офицерам из лондонского Блока, и она сможет попрактиковаться с ними в алаагском, не опасаясь, что сведения о ее медленном прогрессе достигнут ушей Лит Ахна.
– Нет, – сказал Лит Ахн. – Лучше будет, если ты отправишься сразу же, а не через три дня. И я хочу, чтобы ты отправился прямо в Милан. Там ты приступишь к своим обязанностям, чтобы позже доложить мне о том, каким образом Лаа Эхон сформировал штат и ведет дела в локальном проекте, начиная с самого первого момента.
Планы Шейна с треском рухнули, как здание, снесенное подрывниками. Теперь, когда его лишили этого шанса, он осознал, насколько полезно было бы ему поговорить с Питером наедине.
Что ж, раз ему не удалось приехать к Питеру, то этому участнику Сопротивления придется постараться добраться к нему в Милан.
– Зверь слушает и повинуется.
– Можешь идти.
Шейн вернулся в зону Дома Оружия, занимаемую переводчиками. Почти сразу же, ступив в коридор, ведущий мимо зон отдыха к частным комнатам, он увидел Сильви, которая поджидала его. Одежда ее была неофициальной – темно-синяя юбка и синяя блузка под жакетом в сине-белую клетку. Она изменила прическу, ее лицо, окаймленное прядями каштановых волос, казалось неестественно белым, особенно в сочетании с синим цветом костюма.
– А вот и ты, Шейн! – возбужденно произнесла Сильви. – Иди сюда, поговори со мной минутку.
– Я только что получил приказ отправляться в поездку. Ты знаешь, как это бывает. Не могу терять времени.
– Ну на несколько минуток мог бы и остановиться, – сказала Сильви. – Пойдем присядем в первом холле. Сейчас там почти никого нет.
Она была в какой-то лихорадке, несмотря на бледность. Шейн остановился в смятении.
– Хорошо. На минуту, – сказал он и последовал за ней в первую дверь налево.
Холлы были первоначально спроектированы алаагами, но те не возражали против их переделок по желанию людей из корпуса. В результате в этих местах появились зоны для вечеринок, которые перемежались со скрытыми от глаз уголками, дающими некоторую уединенность.
– Выпить не хочешь? – спросила Сильви, когда они проскользнули в один из этих полукабинетов и уселись по разные стороны стола.
– Нет, спасибо, – сказал Шейн. – Но ты выпей. Рука Сильви, которой она собралась было дотронуться до кодовой пластинки автомата – распределителя напитков, опустилась вниз.
– Итак, ты уезжаешь, – произнесла она. – Знаешь, мы не виделись ни мгновения с того времени, как ты вернулся.
– Я был изрядно занят, – ответил Шейн.
– О, я знаю, – сказала Сильви. Ее узкое лицо было обрамлено двумя волнами волос. В полумраке отгороженного пространства казалось, что она смотрит на него из глубины тени, как может смотреть пойманный в ловушку человек на возможного спасителя. – С твоей новой ассистенткой и все такое.
– Ну… да, – сказал Шейн. – Понимаешь…
– Ну пожалуйста! – горячо произнесла вдруг Сильви. – Не надо объяснять. – Голос ее задрожал. – Не хочу слушать твоих объяснений. Просто так получилось. Так вышло для всех нас, здесь…
Слезы неожиданно хлынули из ее глаз и потекли по щекам.
– Будь ты проклят! – вырвалось у нее. – Будь ты проклят! Я не собиралась этого делать. Я ничего не собиралась делать, только сказать тебе, что мне безразлично, чем ты занимаешься.
– Послушай, нет ничего такого… – начал Шейн.
– Ничего такого? Ты привозишь ее с собой и вдруг… – Слезы полились быстрее, но выражение ее лица не изменилось, оставаясь таким же гневным. Голос был тихим и напряженным, она контролировала его, но вдруг он задрожал. – Шейн, что я буду без тебя делать? Единственное, что помогало мне жить здесь, – это мысль о тебе. Ты знаешь, каково это – день за днем! Мне нужно место, куда можно пойти, человек, к кому можно пойти, а теперь нет никого – никого в целом корпусе. Был только ты один! А тебе понадобилось найти кого-то на стороне, кому ты даже не нужен!
– Ты говоришь о Марии? – сказал Шейн. – Это совсем не то, что ты думаешь…
– Будь ты проклят, Шейн! – глухо произнесла она. – Будь ты проклят! Будь ты проклят!
Она спрятала лицо в ладонях. При этом она не повышала голоса. Ни один человек в зале, кроме него, не слышал ее.
Казалось, ему раздирают душу. Одна ее часть мучилась чувством вины, хотя он не понимал, почему должен чувствовать себя виноватым. Другая часть души хотела в ярости накричать на Сильви. Что она знает? Женщина, к которой он ни разу не прикасался. Женщина, к которой он не прикоснется, пока она не поймет его действительных поступков, после чего она не прикоснется к нему, даже если ее жизнь будет от этого зависеть.
– Сильви, послушай, – только и произнес он, – послушай минутку. Не могу сейчас объяснить, но если будешь терпеливой, клянусь, что придет время, когда здесь не будет никакой Марии; и ты поймешь, что между ней и мною никогда ничего не было. Но сейчас я не могу тебе об этом рассказать. Ты просто должна верить мне.
– Нет, – сказала она, не отнимая ладоней от лица. – Нет! Бесполезно, Шейн! Я знала, что это бесполезно. Не надо было даже пытаться говорить с тобой…
Она ощупью выбралась из-за столика, все так же закрывая ладонями мокрое лицо, потом повернулась и заспешила прочь.
Он услышал, как каблуки ее туфель застучали по не покрытому ковром полу; звук этот растворился в тишине. Шейн сидел неподвижно, увязнув в чувстве вины, в гневе и горестных мыслях. Через несколько минут он, тяжело вздохнув, поднялся на ноги и вышел из холла, повернув в сторону комнат, где его ждала Мария. К тому времени как он пришел туда, ему почти удалось отодвинуть Сильви в закоулки памяти.
Пять часов спустя Шейн и Мария были уже в Милане. Он не встретил никаких возражений с ее стороны, когда предложил надеть плащ пилигрима, такой же, как на нем самом. Но приказ так быстро переместил их из смежных комнат на курьерский корабль, который к этому времени уже ожидал их на крыше Дома Оружия, и оттуда – прямо в миланский аэропорт, что, только отъехав от здания аэропорта, Шейн задумался о том, как ему позвонить Питеру в Лондон и получить указания по поводу контакта с людьми миланского Сопротивления.
– Но тебе не надо этого делать, – сказала Мария, когда он наконец признался ей в своей оплошности. Они сидели в такси, направлявшемся в город. – Я смогу их найти.
Он вдруг осознал собственную глупость. То, что Мария способна найти бывших товарищей, все время лежало на поверхности, и сама эта очевидность как бы скрыла такую возможность от него.
– Но они могли переехать со времени твоего последнего приезда.
– Я все же могу их найти, – сказала Мария, – Это мой город.
Так оно и было. После того как они устроились в гостинице, Мария выскользнула на улицу все в том же одеянии пилигрима и вернулась через полчаса.
– Я говорила с самим Джорджем, – сообщила она. – Он не изменил своего отношения к тебе, но согласен сотрудничать. Ты не сказал мне, когда мы сможем с ним встретиться, поэтому я обещала позвонить ему, когда решим.
– Я не узнаю, пока не доложу Лаа Эхону, – произнес Шейн, – это произошло бы немедленно, не будь сейчас середина ночи. Впрочем, хорошо, что мы можем подождать до утра, – тебе придется пойти со мной.
– Увидеться с ним? – Казалось, Мария внутренне сжалась; и Шейн понял – она вспоминает, как он сказал ей, что Лаа Эхон незаметно наблюдал за ней через экран. Она никогда не забудет часы, которые провела в алаагском штабе в Милане, почти уверенная в скором допросе и казни.
– Возможно, не с самим Лаа Эхоном. Он может предпочесть встречу со мной наедине, – сказал Шейн. – Ноты безусловно встретишься с младшими алаагскими офицерами. У тебя есть шанс попрактиковаться в разговорной речи, – добавил он, вспоминая пришедшие ему на ум соображения, когда он еще надеялся, что Лит Ахн отпустит его сначала в Лондон. – У Лаа Эхона могут быть для меня распоряжения, хотя не думаю, что на этот раз он посчитает, будто я командирован к нему Лит Ахном. После встречи с Лаа Эхоном я буду знать, когда мы увидимся с Маротта. А тем временем мне нужно как можно быстрее вызвать в Милан Питера.
– Полагаю, мне не надо спрашивать зачем? – сказала она.
– Нет. – Он вздохнул. – Есть много вещей, о которых я с радостью рассказал бы тебе, чтобы облегчить нам обоим жизнь, но не стоит рисковать. Ты можешь найти телефон за пределами отеля в это время ночи?
Она привела его в булочную, ярко освещенную со стороны двора. Там вовсю трудились люди, приготавливая еду, которая будет с жадностью поглощена, как только взойдет солнце. Мария, очевидно, знала одного из хозяев, и, после того как она перемолвилась с ним парой слов, Шейна проводили в маленький кабинет с телефоном.
– Нам, разумеется, придется заплатить за звонок, – сказала Мария.
– Мы заплатим им втрое, – вымолвил Шейн. – Но придется дать золотом. У меня не было случая обменять деньги в гостинице на местную валюту. А у тебя есть?
– Да, – сказала она. – У меня с собой есть немного. Но спешить не надо, – добавила она. – Человек, с которым я говорила, – один из наших.
– Хорошо.
Шейн заговорил на итальянском с оператором дальней связи. После небольшого ожидания он услыхал звонок. Через некоторое время Шейну ответил угрюмый мужской голос:
– Смит и Смит, экспортеры. Мы не работаем.
– Мне надо поговорить с мистером Смитом – старым мистером Смитом, – быстро сказал Шейн.
На другом конце наступила долгая пауза, настолько долгая, что Шейн начал недоумевать, уж не инструктируют ли человека, ответившего на звонок, по поводу разработанного им с Питером оригинального кода.
– Это должно быть что-то важное, в это время ночи, – произнес голос.
– Это жизненно важно, – сказал Шейн. – Выдумаете, в противном случае я стал бы звонить в это время?
Он начинал выходить из себя.
– Мне придется разбудить его. Он перезвонит вам. Где вы находитесь?
– У меня здесь есть человек, который скажет вам номер телефона, – сказал Шейн. Он передал трубку Марии. – Они собираются перезвонить. Скажи им этот номер.
Мария заговорила в трубку по-английски. На том конце кратко ответили, и затем Мария повесила трубку.
– Это будет не раньше чем через полчаса, он сказал, – сообщила она Шейну.
Но на самом деле прошло почти два часа, прежде чем зазвонил телефон и Шейн услышал голос Питера.
– Когда вы прибыли в Милан? – спросил Питер охрипшим после сна голосом. – Мария с тобой?
– Несколько часов тому назад. Да, со мной, – ответил Шейн.
– Все будет нормально. Маротта поможет. Тебе сказать, как найти его?
– Нет. Мария уже видела его. Она передала мне его согласие работать со мной. Но не это меня волнует сейчас. Я надеялся попасть в Лондон и повидаться с тобой, прежде чем ехать сюда. Нам надо поговорить. Мне надо, чтобы ты немедленно приехал в Милан, а потом поехал со мной в Рим, после чего можешь возвращаться в Англию. Как скоро ты сможешь отправиться и с кем из лидеров Сопротивления я буду работать в Риме? У тебя есть деньги на перелет? Я смогу дать тебе все необходимые средства, когда приедешь сюда.
– Чертовски здорово! – сказал Питер. – Ты ведь хочешь немногого, верно? Просто просыпайся среди ночи и немедленно отправляйся в Милан и Рим! Какие мне придумать объяснения по поводу поездки, если кто-нибудь спросит?
– Придумай что-нибудь. Кто в Риме лидер Сопротивления?
– Ну, предположим, я смогу это сделать, если на утреннем самолете будет место. Мне надо будет известить тебя о времени моего прибытия. Как это сделать?
– Позвони в наш отель и оставь для меня сообщение, назначив встречу за обедом, ужином или в баре – в зависимости от времени суток. Скажи им, что ты мистер Смит. А теперь даю тебе Марию, она назовет отель и ресторан или бар, где мы встречаемся…
Шейн передал трубку Марии. Поговорив с Питером, она вернула трубку Шейну.
– Это все? – спросил Питер.
– Ты не сказал мне, есть ли у тебя деньги на билет, и так и не сообщил мне имени римского лидера.
– 
Да, я могу купить билет. Но я лично не знаю лидера в Риме. Мария может найти его для тебя. Расскажу тебе подробней о ситуации при встрече. Ну, доброй ночи.
– 
Постой, – сказал Шейн. – Ты точно будешь на первом утреннем самолете?
– 
Да, да 
– 
и снова да! 
– 
произнес Питер. – Пока! Он повесил трубку.
•••
Глава семнадцатая
•••
Оказалось, что Лаа Эхон действительно хочет видеть Шейна вместе с ассистентом, хотя Шейн объяснил дежурному алаагу, что ассистент не говорит на языке пришельцев и недостаточно понимает его. Они были допущены к миланскому командующему другим младшим офицером, которого Лаа Эхон немедленно отослал из кабинета, оставшись наедине с двумя людьми.
– Этот другой зверь с тобой, – начал Лаа Эхон безо всякого предисловия. – Ты говоришь, он совсем не понимает истинного языка?
– Он понимает лишь несколько звуков, непогрешимый господин, – ответил Шейн. – Он может также произнести несколько слов, но не очень хорошо.
– Пусть он скажет что-нибудь на истинном языке для меня.
– Мария, – сказал Шейн по-итальянски. – Непогрешимый господин хотел бы, чтобы ты сказала что-нибудь на его языке. Предлагаю сказать, что ты в его распоряжении.
– Этот зверь в распоряжении погрешимого господина, погрешимый господин, – обратилась Мария к внушительной фигуре за столом. Ее голос сделался тонким от страха, но Шейн был уверен, что ни один алааг не смог бы различить оттенки человеческого голоса – даже если бы задался целью услышать в нем проявление эмоций.
– Ты прав, – сказал Лаа Эхон Шейну. – Его с трудом можно понять. Он и постигает речь не лучше?
– Да, непогрешимый господин, – ответил Шейн.
– Понятно. Как бы то ни было, это не имеет значения. Мною было приказано вести беседу именно тебе. Я проинформирован о том, что Лит Ахн желает, чтобы ты наблюдал за формированием здесь блока, аналогичного тому, что я организовал в Лондоне.
– Именно такое распоряжение я получил, непогрешимый господин.
– Я доволен, что он послал именно тебя, – сказал Лаа Эхон. – Как я уже говорил тебе, Шейн-зверь, меня заинтересовало твое владение истинным языком и другие твои качества. В ближайшие дни здесь будет сформирован Губернаторский Блок, и, как и раньше, мне бы хотелось услышать твой доклад, перед тем как ты уедешь. Когда тебе приказано отбыть?
– Этому зверю не были даны специальные распоряжения относительно дня отбытия, – проговорил Шейн.
– Ты собираешься вернуться в Дом Оружия?
– Возможно, так, или же этому зверю могут приказать отправиться в другое место, а потом уже вернуться в базовый штаб.
– Очень интересно, – произнес Лаа Эхон. Его ширококостное белое лицо с черными глазами и снежно-белыми бровями было не более выразительным, чем лицо любого алаага. – Умный скот вроде тебя, Шейн-зверь, должен представлять себе, что в обязанности старшего офицера моего ранга входит готовность занять при необходимости любой командный пост, особенно такой, который требуется для блага Экспедиции. Притом, видя Лит Ахна на командном посту, ты, без сомнения, замечал, что он часто делает такие вещи, которые обычно не делаются и не разрешаются низшим по званию. Из этого следует, что, будучи одним из офицеров, который может, если условия этого вдруг потребуют, быть призван взять на себя обязанности того, кто сейчас выше нас всех, я тоже могу иногда – но не часто – совершать необычные вещи.
Он помолчал.
– Ты понимаешь меня, Шейн-зверь?
– Этот зверь понимает слова, но не намерение, с которым непогрешимый господин говорит их мне. – Шейну никогда не доводилось вести подобные беседы с алаагом, даже с Лит Ахном, и ему было не по себе.
– Естественно, смысл не может быть доступен зверю. Тебе не обязательно понимать что-либо, за исключением сказанных мной слов, а надо лишь отвечать и повиноваться приказу. Тебе ясно?
– Зверь понимает, непогрешимый господин, – Смущение сменилось чувством облегчения. Хотя перспектива казалась довольно странной, Лаа Эхон недвусмысленно дал ему понять, что вся ответственность за разговор лежит на нем, миланском командующем, и Шейну не надо беспокоиться о собственной ответственности.
– Хорошо. – Лаа Эхон прямо посмотрел ему в глаза. – Тогда скажи мне, Лит Ахн – хороший хозяин?
Шок был настолько силен, что у Шейна не нашлось слов ответить. Он был буквально ошарашен. Он пытался придумать, что сказать, но его живой ум, несчетное число раз спасавший его в трудных ситуациях, на этот раз бездействовал.
– Ты мне не ответил, – сказал Лаа Эхон. Интонация его голоса не изменилась, но сам вопрос нес в себе явную угрозу.
– Этот зверь, – наконец выдавил из себя Шейн, – знает только одного хозяина и не может представить себе лучшего.
Казалось, его слова эхом отзываются в собственных ушах, а Лаа Эхон все продолжал пристально смотреть на него в длящейся до бесконечности тишине.
– Это верно, – наконец проговорил Лаа Эхон. – Ты знал и знаешь только одного хозяина. Можешь идти вместе со своим спутником-зверем.
Шейн дотронулся до руки Марии, чтобы поторопить ее, на тот случай, если она не поняла последней фразы. Согласно принятому церемониалу они отошли от Лаа Эхона и покинули кабинет миланского командующего.
– Непогрешимый господин приказал этим двум зверям уйти, – доложил Шейн дежурному офицеру в офисе на выходе.
– Можете идти, – ответил чужак.
Шейн с Марией вышли из комнаты. Рассудок Шейна был все еще в таком смятении после происшедшего, что он, не говоря ни слова, вывел Марию из здания штаба и повел в отель. Мария, ясно чувствуя его эмоциональное состояние, молчала, пока они не оказались в своем номере.
– Что-то случилось? – воскликнула она по-итальянски, – Это из-за того, что я сказала? Наверное, я сказала что-то не то, да? Скажи мне…
– Нет, нет… – Выражение ее лица поразило его – и снова ему до боли захотелось обнять ее, чтобы прогнать все страхи. – Ты сделала в точности то, что он ожидал после моих объяснений. Дело совсем не в тебе.
– Тогда в чем?
Шейн открыл рот, чтобы ответить, и понял, что объяснить не в состоянии. Пришедший ему на ум ответ был невероятным – но другого объяснения не было; и этот ответ мог означать крушение всего задуманного. На миг ему показалось, что он каким-то образом «заразился» от Лит Ахна, находясь рядом с ним довольно долго, ибо что-то в нем не давало ему сказать то, что собирался, – так мог бы колебаться при этом алааг.
– Мария, – сказал он. – Мария, он – ненормальный.
– Ненормальный? – Она уставилась на него. – Кто ненормальный? Ты хочешь сказать – Лаа Эхон? Как такое может быть? Как ты можешь такое говорить? Это бессмыслица!
– Он ненормален с точки зрения алаагов. Ты слышала, о чем он меня спросил?
– Слышала? Конечно, я все слышала, но ты прекрасно знаешь, не хуже меня, что я ничего не поняла. Шейн, о чем ты говоришь? Что ты имеешь в виду под словами «с точки зрения алаагов он ненормален»?
Шейн нашел стул и уселся на него. Мария упала в стоящее напротив кресло. Он все еще подыскивал слова человеческого языка, чтобы объяснить происшедшее как самому себе, так и девушке.
– Не знаю, как это тебе объяснить. – Он посмотрел на нее в замешательстве. – Надо знать алаагов так, как я их знаю. Лаа Эхон сделал нечто такое непростительное – это непостижимо, – нечто такое, чего не сделает ни один алааг, находясь в здравом уме.
– Ты по-прежнему говоришь невразумительно! – сказала она более мягко. – Просто опиши мне, что тебя так сильно поразило. Что тут такого ужасного, что ты даже боишься мне сказать? О чем он тебя спросил?
Шейн тяжело вздохнул.
– Тебе это ни о чем не скажет, если не знаешь алаагов. Он спросил меня, хороший ли хозяин Лит Ахн.
Мария нахмурилась.
– Ну и что? – спросила она, не дождавшись продолжения. – Что это значит? Что заставляет тебя говорить, что он не в своем уме?
– Не в своем уме по меркам алаагов – если так скажут о человеке, это будет значить совсем другое, – сказал Шейн. – Вот что ужасно – вдруг этот вопрос был задан, чтобы увидеть мою реакцию? Может быть, для него не существует правил, если это не…
Он увидел, что она терпеливо смотрит на него, упрямо дожидаясь приемлемого объяснения. Он сделал над собой огромное усилие.
– Знаю, что для тебя это звучит как тарабарщина, – сказал он. – Это все из-за различия между людьми и алаагами. Мне жаль. Дай мне привести в порядок мысли и прийти к какому-то более вразумительному выводу. Беда в том, что, как и в любом языке, в алаагском существуют понятия, отсутствующие у людей. Этих понятий нет в человеческих языках, потому что их не существует в картине мира человека.
Он помолчал, раздумывая.
– Я ведь говорил тебе, – произнес он наконец, – что, в отличие от людей, у которых на первом месте личные интересы, а на втором – интересы расы, алааги за счет генетической предрасположенности или по традиции – одному Богу известно, какой именно, – всегда думают прежде о расе, а потом уже о себе.
– Ты говорил что-то об этом. Не могу вспомнить, что и когда.
– Ну ладно, – сказал он. – Пусть будет так. У алаагов, так же как и у нас, здравомыслие можно определить как следование определенным самоочевидным правилам жизни и поступков. Отступи от этих правил, начни делать что-то, им не отвечающее, и людям твоего круга будет казаться, что ты делаешь что-то противоестественное. Например, согласно человеческим правилам, попытка человека убить себя из-за того, что жизнь стала невыносимой, имеет некоторый смысл. Ты можешь находиться в здравом уме и все же стать самоубийцей, если у тебя есть такого рода мотив. Но попытайся убить себя, скажем… ради шутки… и твои соплеменники наверняка назовут тебя сумасшедшей. Ты следишь за ходом моей мысли?
– Да, – ответила она. – В сущности, нет… мне бы хотелось поспорить с тобой. Но пока пусть будет так.
– Ну тогда, не кажется ли тебе, знай ты наверняка, что известный тебе человек пытался ради шутки – только ради шутки – убить себя, ты сочла бы его не вполне нормальным?
– Нуда, конечно, – согласилась она. – Продолжай. Он снова замялся.
– Видишь ли, – задумчиво произнес он, – чем больше я об этом размышляю, тем больше понимаю, что тебе надо было пройти через все, что я видел и слышал у алаагов, чтобы понять то, о чем я говорю. Тебе либо придется принять все сказанное мной на веру, либо нет.
– Расскажи мне все, что считаешь нужным, – сказала она, – и если я смогу в это поверить, то хорошо.
Он кивнул.
– Понимаешь, – начал он, – здесь есть несколько несообразностей. Не одна. Для алаага спрашивать мнение о других зверях у одного из своих зверей – что такое в глазах алаага мнение зверя? – не имеет смысла, но это еще можно себе представить. Но интересоваться мнением зверя о ком-либо из алаагов – это уже полная бессмыслица. Как он может ожидать, что зверь, которого он не знает и не контролирует, скажет ему правду? И совсем уже невообразимо, что этот алааг спросит мнение чужого зверя об алааге более высокого звания, как Лит Ахн по отношению к Лаа Эхону. Помимо всего прочего, это неслыханное оскорбление для Лит Ахна.
Шейн пожал плечами; его слова иссякли. Мария сидела, не говоря ни слова, и он тоже молчал, как казалось, очень долго.
– Я тебе верю, – сказала она. – Но мне по-прежнему трудно понять все это – слишком мало слов.
Он беспомощно смотрел на нее.
– Просто поверь мне, – сказал он. – Поверь мне, это нечто такое… такое… нет слов, чтобы описать. Нет человеческого эквивалента. Спросить чужого зверя! И спросить его такое!
Последовала еще одна долгая пауза.
– Понимаешь, – наконец вымолвила Мария, – это ведь не подобно обвинению Лаа Эхона, например, в убийстве другого алаага. А у тебя получается, что да – или даже хуже.
– Так и есть. Намного хуже. В самом лучшем случае Лаа Эхон только что подписал собственный смертный приговор. Ты что – не понимаешь? Если он нормальный, то оскорбление старшего по званию требует, чтобы Лит Ахн убил его. Если же он сумасшедший, то любой алааг согласится, что его необходимо устранить как негодного.
– Но откуда тебе известно, что они делают подобные вещи? – воскликнула она. – Ты когда-нибудь видел, чтобы один алааг убивал другого? Ты действительно знаешь, что они приводят в исполнение смертные приговоры, когда считают, что кто-то из их собственной расы непригоден? Почему ты так в этом уверен?
Он стоял в молчании.
– Ты права, – наконец проговорил он. – Я не видел и даже не слышал, чтобы кто-то из них говорил об убийстве соплеменников; и я не знаю фактов, чтобы над кем-либо приводился в исполнение смертный приговор, – такого нет даже в официальных документах, которые я видел на столе Лит Ахна.
Она пристально смотрела на него.
– Но говорю тебе, это правда! – сказал он. – Все, что я сказал тебе про Лаа Эхона, – правда! Я достаточно хорошо знаю алаагов, чтобы говорить так!
Мария поежилась.
– Я верю тебе, – она подняла на него глаза. – Не знаю почему, но верю. Это ужасно. Ты думаешь как они, чувствуешь как они… ты сам едва не стал наполовину алаагом оттого, что много с ними общаешься.
Его словно ударили по лицу. Он едва слышал ее, когда она продолжила:
– Но ты никогда не станешь таким. – Голос ее немного смягчился.
– Нет, нет, конечно нет! – ответил он. Слова вылетали слишком поспешно, как казалось ему самому. – Разве может любой человек быть таким – стать таким…
Слова вдруг иссякли, и он в отчаянии бездумно протянул к ней руки, как утопающий мог бы ухватиться за спасательный круг, до которого с трудом дотягивался. Девушка подошла и приникла к нему.
– Мне нельзя было этого говорить, – прошептала она ему на ухо. – Ни за что нельзя было этого говорить. Не думай об этом, Шейн! Пожалуйста, дорогой, забудь, что я сказала.
– Я не похож на алаагов! – хрипло говорил он в ее густые черные волосы. – Как человек вообще может быть похож на алаага? Ни один не может. Никто! Глупо говорить такие вещи!
– Да, да, – поглаживая, утешала она его. – Это неправда. Не знаю, почему я сказала такое. Конечно, не похож. Я знаю. Я знаю, что не похож. Шейн, ты не похож…
…И каким-то чудом они уже больше не стояли, а двигались – он едва отдавал себе в этом отчет – в сторону спальни и двуспальной кровати; и он растворился в Марии, найдя наконец облегчение, обретя забвение после всех нескончаемых ужасов и ночных кошмаров последних двух лет.
Много позже они неподвижно лежали рядом на постели – Шейн ощущал полную умиротворенность и не думал ни о чем. День подходил к концу, и вечерние тени сгущались. Окно спальни было открыто, и теплый ветерок время от времени шевелил полупрозрачные шторы, укрывавшие их от прямых и жарких лучей солнца утром этого дня, когда они готовились отправиться на доклад к Лаа Эхону. Тогда шторы висели неподвижно. Теперь они колыхались над ними, будто успокаивая и благословляя жестом человеческого существа, чтобы убедить Шейна, что мир, в котором он был рожден, по-прежнему ждет его возвращения и заявляет на него свои права.
– Ты – мой, Шейн, – говорила Мария некоторое время тому назад. – И ничей больше. – И эти слова утешали его, как ничто другое в его жизни до сих пор.
– Нам надо готовиться ко встрече с Джорджем, – сказала она теперь.
– Да, – нехотя ответил он. В этот момент Джордж Маротта и люди миланского Сопротивления казались очень далекими. Он не пошевелился, как и она.
– Когда они узнают о нас? – спросила она. – Я хочу сказать – как скоро они узнают, что мы вместе?
Вопрос был шоком, внезапно вернувшим его ко всему тому, от чего удалось спрятаться за последние несколько часов.
– Узнают? – резко повторил он. – Зачем им это? Я не знаю даже, способны ли они на такое и заинтересует ли их когда-нибудь спаривание двух скотов. Я лгал тебе, когда…
Он остановился, пораженный ужасом оттого, что чуть не выдал ей всю правду, все свои планы и их неизбежный результат. Если он скажет ей – теперь скорей, чем когда-либо, она отшатнется от него. И если он был не в состоянии примириться с потерей ее раньше, то как вынесет это теперь? Теперь она была для него важнее самой жизни.
– Ты лгал? – Опершись на локоть, она нахмурилась, глядя на него сверху вниз. – В чем? – Темная волна ее волос закрыла оба их лица, образуя словно небольшое пространство для исповеди. Она, должно быть, заметила его взгляд, потому что быстро добавила: – Все в порядке. Теперь можешь мне сказать. Не имеет значения, что ты скажешь. Все будет хорошо.
Ничего хорошего не будет, и он это понимал. Страх царапался в нем, как тонущее животное.
– Я… не знал, что делать. Я так долго был один, и я люблю тебя…
Последние слова поразили его самого, когда он осознал, что именно это хотел сказать.
– Я подумал… – Он повернул голову, пряча лицо у нее на груди, чтобы не выдать себя под ее взглядом. – Я подумал, что ты разочаруешься отчего-то, и не мог этого вынести…
Он оставил фразу незаконченной, отчасти из-за того, что у него не осталось слов, которые можно было произнести без опаски, отчасти – из-за подобного звериному инстинкта, подсказывающего, что его молчание солжет за него красноречивее языка.
Были уже глубокие сумерки, когда они наконец вошли в здание, в котором размещался офис транспортной компании, владельцем и руководителем которой был Джордж Маротта. На обоих были плащи пилигримов с надвинутыми низко на лицо капюшонами.
Молодой служащий проводил их в кабинет, где за столом сидел Маротта. Перед столом стояла пара стульев с прямыми спинками; он махнул на них рукой.
– Ну? – произнес он, когда они уселись.
Он был все такой же – толстомясый и черноволосый, и даже трубка торчала изо рта точно так же. Он посмотрел на обоих, потом перевел взгляд на более крупную фигуру в капюшоне – Шейна.
– Мне, конечно же, понадобится помощь, – сказал Шейн. – Поэтому я здесь.
Он почувствовал резкость в собственном голосе, которая возникла инстинктивно в ответ на тон хозяина.
– И только-то? – насмешливо произнес Маротта.
Взгляд его темных немигающих глаз был как острие ножа, приставленного к горлу Шейна. Шейн вдруг понял, что его реакция на этого человека во многом исходила из антипатии, основанной на страхе. Каким-то образом – своим поведением, манерой сидеть или говорить – Маротта излучал энергию, заставлявшую других людей бояться; и Шейн в данный момент это чувствовал.
Шейн был ошеломлен. На мгновение он даже испытал приступ сильной тревоги. Пилигрим не мог позволить себе бояться – в особенности того, кем в конечном счете собирается командовать. Но такое чувство было не из разряда тех, которые могли исчезнуть, пожелай ты этого…
Шейн постарался приструнить свои мысли. Что с ним происходит? Он изо дня в день в течение двух лет жил в страхе, боясь тех, кого были основания бояться. Чего ему бояться обыкновенного человека в сравнении с пришельцами? И потом, какие у него есть причины бояться Маротты?
Но едва он задал себе этот вопрос, как пришло понимание, повергая его в состояние шока. Джордж Маротта, вдруг понял Шейн, ненавидит его – инстинктивно, рефлекторно, без объяснимых оснований. Причиной тому могло быть произошедшее в Лондоне, или теперешнее пребывание Шейна здесь, или даже то, что он завербовал Марию, бывшую раньше членом группы Джорджа. Но причина не имела значения. Единственно важной была сама ненависть и ее ощутимое присутствие здесь и сейчас.
Шейн никогда раньше не был объектом чьей-то ненависти как личность, сам по себе. «Ему бы хотелось убить меня, – думал Шейн в изумлении, уставившись на Джорджа. – Найдись у него повод, он бы убил меня прямо сейчас, на месте».
И он вдруг понял, что это и есть причина его страха. Невозможно было проигнорировать эту ненависть или идти через нее напролом. Не было способа унять ее. Маротта хотел стереть его с лица Земли, и его не устроило бы ничто другое. Оставалось только смириться с этим фактом.
Шейн и не подозревал, что человеческое существо способно на такую чистую, неразбавленную вражду. Ничего из происходящего в его жизни до сих пор не подготовило его к этому. Но теперь, столкнувшись с фактом, он увидел, что его собственные животные инстинкты таковы, как и у миллионов поколений предков. Его страх перерос в нечто, уже не являющееся страхом. Он взглянул на Джорджа из-под затеняющего лицо капюшона, зная, что его глаза так же в упор смотрят на человека, глаза которого были устремлены на его лицо. Он понял, что отвечает на угрозу собственной жизни не меньшей угрозой. Он осознал, что стал ненавидеть в ответ.
«И я мог бы убить его», – подумал Шейн.
…Тихий голос из глубин мозга спрашивал: 
но разве не то самое ты замышлял с самого начала для них всех?
Казалось, время и пространство встало между ним и Мароттой, и его ненависть пропала, уступив место страшной пустоте. Это правда. Все замышляемое им приговаривало сидящего напротив в конечном итоге к смерти, и, возможно, мучительной. И так было еще до того, как он узнал о существовании этого человека.
– Ну? – резко произнес Джордж. – Вы собираетесь торчать здесь всю ночь? Скажите, что вам от нас надо.
– Только после того, – проговорил Шейн сквозь стиснутые зубы, – как узнаю, что вы согласны сотрудничать.
Джордж скривил верхнюю губу.
– Я скажу вам это, когда услышу, чего вы хотите, – сказал он.
– Нет, – возразил Шейн. – Скажите сначала вы.
Его больше не волновало то, как к нему относится Джордж. Он был далеко в своей пустоте, слыша собственный голос, говорящий почти отстраненно.
– У вас есть право выбора, Маротта, – сказал он, – и выбирать надо сейчас. Вы можете идти со мной, или я пойду без вас, и если мне придется идти без вас, то в конце концов большинство, если не все люди, идущие за вами сейчас, покинут вас, чтобы пойти за мной. Вы были в Лондоне. Вы видели то, что я сделал. Ни вы, ни любой другой из известных вам людей не может сделать такого. Нам необходимо объединиться, потому что мы сражаемся на одной стороне, но произойдет это или нет – а мне нужно, чтобы вы действовали на моих условиях, а не на ваших, – зависит от вас. Итак, какое это будет сотрудничество? Обещаете ли вы дать мне необходимое, насколько это в ваших силах, без того, чтобы сначала обсуждать это, или же вы пытаетесь выставить нечто вроде условий?
– Вы хотите сказать, слепо идти за вами? – Да.
Джордж изобразил рукой некий жест, означающий, очевидно: «Вот это будет здорово!»
Шейн встал. Почти сразу же Мария поднялась со стула рядом с ним.
– Пойдем, Мария, – сказал Шейн. Его голос по-прежнему звучал как-то отстраненно и отдаленно в собственных ушах. – Нам здесь нечего делать.
Они были уже почти у двери, когда вслед им прозвучало:
– Скажите мне, что вам нужно. И я отвечу, смогу ли помочь.
Шейн повернулся и пошел обратно к своему месту. Мария последовала за ним. Он опять смотрел через стол на Джорджа.
– Я должен ненадолго съездить в Рим и обратно – когда, точно не знаю, – сказал Шейн, – и я должен путешествовать так, чтобы никто меня не видел и никто не подозревал, что я уехал из Милана. У Лаа Эхона могут быть мои снимки, распространенные среди Внутренней охраны, – я сомневаюсь в этом, но не могу рисковать. Мне нужны документы и мне нужна машина с водителем, который довезет меня до Рима, подождет меня там, сколько необходимо – это не займет больше двенадцати часов, – и затем немедленно привезет назад.
Маротта ответил не сразу.
– Полагаю, – произнес он наконец, – можно сделать что-то в этом роде.
– Это не так легко, как может показаться, – сказал Шейн. – Есть кое-что еще. Я не знаю, когда поеду. Возможно, через несколько дней. Но, может быть, и сегодня вечером. Притом я буду знать, когда уезжаю, лишь за несколько минут или часов до отъезда. И как только я это узнаю, мне надо будет уехать и вернуться как можно быстрее, чтобы отсутствовать минимальное время. Вам придется прямо сейчас найти мне машину и двух потенциальных водителей, находящихся в готовности посменно по двенадцать часов кряду, – лучше даже иметь четырех на случай, если один из первых двух заболеет, – и держать их поблизости, чтобы я смог уехать в любое время, днем или ночью, как только представится случай. Само собой разумеется, что любой из водителей должен знать маршруты в Риме – потому что я их не знаю – и быть готовым дать убедительные объяснения местной полиции или Внутренней охране по поводу нахождения там с машиной.
Маротта помолчал еще какое-то время, потом кивнул.
– Это можно устроить, – сказал он. – Каково максимальное число дней до момента, когда понадобится машина и водитель?
– Вероятно, не больше недели. Я поеду, как только Губернаторский Блок, который формирует здесь Лаа Эхон, проработает хотя бы несколько дней.
– Бог мой! – воскликнул Маротта. – На это у них может уйти несколько месяцев.
– Как я говорил людям Питера в Лондоне, – сказал Шейн, – вы не имеете с алаагами дела каждый день, поэтому не понимаете их. Они обладают технологией, которую мы не можем себе вообразить, и это, вкупе с их манерой работать, означает, что приказ – любой приказ – немедленно исполняется. Если нужно создать учреждение, то теоретически оно уже создано и несет ответственность за свою деятельность со дня выхода приказа. В данном случае приказ, возможно, вышел в тот день, когда Лит Ахн послал меня сюда. К моменту моей высадки, без сомнения, как алааги, так и люди уже изучали документы, относящиеся к вопросу. Завтра или, самое позднее, на следующий день Лаа Эхон сообщит мне, где находится Блок, и разрешит мне пойти посмотреть на него. Мне придется провести там от одного дня до недели, чтобы подготовиться к поездке. Итак, вероятно, неделя или чуть больше.
– Водители захотят узнать, какого рода опасности они могут подвергнуться, – сказал Маротта.
– Никакой на пути туда, – сказал Шейн, вставая, и Мария вновь повторила его движение, – если только каждый из них сможет объяснить свое присутствие. На обратном пути полиция и Внутренняя охрана могут выставить часовых на всем пути следования, чтобы отлавливать любого, одетого пилигримом.
– Можно постараться не одеваться пилигримами на обратном пути, – сказал Маротта.
– Вы прекрасно понимаете, что это невозможно, – произнес Шейн.
– А вдруг что-то заставит вас снять одеяние пилигрима? – спросил Маротта. Он слабо улыбнулся. – И водитель в конце концов увидит ваше лицо?
– Водитель должен очень постараться не видеть моего лица, – сказал Шейн. – Если я решу, что он увидел…
Шейн не договорил.
Он слышал собственные слова, как будто произнесенные кем-то другим, совершенно спокойным, бесстрастным голосом. Но внутри все замерло от удивления, что он мог сказать такую вещь. Что-то, тем не менее, подсказывало ему, что говорит он только то, что должно быть сказано.
– Я проинформирую водителей.
– Да, – сказал Шейн. – Их надо предупредить. Мария передаст вам, когда у меня представится случай уехать, так что машина и водитель должны быть наготове.
Он повернулся и вышел вместе с ней.
Они взяли такси и высадились за несколько кварталов от гостиницы. В такси они не разговаривали; но когда шли рядом, Шейн нарушил молчание.
– Он тебя любит? – спросил Шейн.
– Думаю, когда-то любил, – ответила Мария. – Но недолго. Нет, просто дело в том, что я была членом его команды, а теперь я с тобой. Такой вот он.
– Ему можно доверять? – напрямик спросил Шейн.
– Да, – сказала она, – по крайней мере, пока не делаешь что-то за его спиной.
Они вернулись в номер; и поскольку теперь не было необходимости спать по отдельности, они легли в одну кровать, и он снова нашел прибежище в любви.
На следующий день, как он и ожидал, Лаа Эхон послал его в миланский Губернаторский Блок. Он располагался всего лишь через несколько улиц от здания штаба и удивительно напоминал здание Блока в Лондоне. Как и в Лондоне, ничто не говорило о том, что здание принадлежит пришельцам. Закрытый дворик перед зданием так же использовался в качестве стоянки для автомобилей людей и чужаков.
Несмотря на разницу интерьеров, сходство с лондонским Блоком было поразительным. Там и тут кабинеты людей размещались на нижних этажах, а алаагов – на верхних. Лифтом разрешалось пользоваться только алаагам. Шейн не сомневался, что арсенал находится внизу, в подвальном помещении – либо в том, какое было в здании, либо в специально построенном алаагами.
И так же в первый вечер состоялся торжественный ужин, на котором присутствовали новый губернатор Миланского региона, вице-губернатор и полковник, командующий Внутренней охраной. Поскольку все они были итальянцами, а не англичанами, то ужин больше напоминал митинг, и все трое непринужденно манипулировали настроениями присутствующих.
Тем не менее в конце встречи Шейну пришлось отвечать на вопросы о себе самом, губернаторском проекте в целом и точном объеме помощи центра, на которую могут рассчитывать эти трое во время его будущих официальных инспекционных визитов, если таковые будут иметь место.
Он вернулся в гостиницу в несколько большем подпитии, чем рассчитывал, очень утомленный и необъяснимо подавленный. Ему не стало лучше оттого, что Марии в номере не было. Записка на столике в прихожей сообщала, что она поехала навестить приятельницу, живущую довольно далеко, и вернется поздно. Он скинул ботинки, лег на кровать, которую они вместе занимали, – почему-то она казалась более уютной, чем вторая, теперь свободная, – и поймал себя на том, что засыпает.
Поначалу он намеревался не спать и дождаться возвращения Марии. Он беспокоился о сохранении собственного инкогнито во время ее отсутствия. Но навалившаяся на него усталость была сильнее. Он с трудом поднялся, разделся, снова забрался в постель и мгновенно провалился в глубокий сон.
•••
Глава восемнадцатая
•••
– …Никакой опасности не было, – сказала ему Мария на следующее утро, когда он одевался, чтобы идти в офис Губернаторского Блока, а она все еще была в постели. – Пиа не состоит в Сопротивлении, но знает, что я состою. Она знает достаточно, чтобы не задавать вопросов. Она – давнишний друг моей матери; в сущности, за несколько месяцев до смерти моя мать жила в доме Пиа, и та ухаживала за ней. Но она думает, что последние несколько месяцев я была в Болонье по делам Сопротивления, вот и все.
– И все же… – с сомнением произнес Шейн.
– Послушай! – Мария села в кровати. – Я хотела выяснить, как Джордж в действительности к тебе относится, – она знает его, как и других наших людей. Все нормально. Он и вправду ненавидит тебя, но не предаст; это не та ненависть. Она также рассказала мне другие вещи, которые тебе нужно знать. Можешь ты себе представить, что все, совершенное тобой в Лондоне, известно уже не только во всем Милане, но и по всей Италии? Я хочу сказать, известно всем, не только в Сопротивлении?
У него, должно быть, был скептический взгляд, потому что она энергично кивнула.
– Да! – сказала она. – Так и есть! Не думаю, что ты вполне понимаешь, каким образом символ Пилигрима доходил до людей и изменял их еще до того, как ты нарисовал его на башенных часах в Лондоне. И теперь у них есть реальный, живой Пилигрим! – во всяком случае, Пиа слышала об этом уже от дюжины людей, которые не представляли себе, что она уже все знает. И повсюду теперь знаки Пилигрима – не такие заметные, как раньше, но их гораздо больше, чем тех, которые были оставлены людьми из Сопротивления. Все теперь пользуются этим знаком – твоим маленьким изображением фигуры в плаще и с посохом; и совершенно разные люди начинают носить плащ. Ты знаешь, что рассказывает легенда о твоем приключении с часами в Лондоне?
– Что? – спросил он, просовывая руки в рукава пиджака.
– В соответствии с последней версией сначала ты подошел к чужаку…
– Алаагу, – автоматически поправил он. – Практикуйся в произношении на алаагском при каждом удобном случае до тех пор, пока не добьешься совершенства. И помни, что не алааги – чужаки, а мы. Учись думать на их языке так, как думают они.
– Да, да, ал… аа… – На этот раз открытый звук получился у нее правильно. – Дежурному алаагу, охраняющему часовую башню. Ты подошел к нему, и он стал тыкать в тебя оружием – похожим на копье с кнопками…
– Длинной рукой, – сказал он по-алаагски.
– Длинной… длинной рукой, – с трудом повторила она по-алаагски. – Он стал тыкать в тебя, а ты поднял руку, и он замер на месте. Он стоял как вкопанный, пока ты подходил к башне, исчез, потом появился в воздухе у циферблата часов, поставил знак и по воздуху спустился на землю. Ты пошел прочь, и, пока ты шел, алааг начал выходить из оцепенелого состояния, но ты снова поднял руку, и он отпрянул от тебя и дал тебе уйти.
– Боже правый! – воскликнул Шейн. Мария проницательно посмотрела на него.
– Ты недоволен. Думаю, это замечательно.
– Но… какие идиоты! – вымолвил Шейн. – Если они поверят, что алаага можно парализовать или остановить всего лишь взмахом руки, то какой-нибудь болван среди них, одетый в плащ пилигрима в подражание мне, вполне может попытаться сделать это, и его убьют!
– Но важно то, что они верят – где-то есть человек, одетый пилигримом, который может ускользнуть от наказания, – сказала Мария. – Ты разве не ради этого все затеял? Все это время им был нужен кто-то, в кого можно поверить и кто способен проигнорировать алаагов. – На этот раз она правильно произнесла слово на чуждом языке. – И они нашли такого человека – тебя. Вот что важно. А не то, что могут убить кого-то, подражающего тебе.
Шейн уставился на нее. Ее практичность шокировала его – и в то же время он был изумлен, что его можно чем-то поразить, принимая во внимание его действия и тайные планы.
– Мне пора идти, – сказал он.
Теперь он был полностью одет. Мгновенно выбравшись из постели, она обняла его и крепко поцеловала.
– Будь осторожен, – сказала она.
– Я не иду в опасное место и не собираюсь делать ничего рискованного, – ответил он, хотя иметь дело с алаагами всегда было рискованно. – Чего мне остерегаться?
– Все равно, будь осторожен, – повторила она. – Будь осторожен даже на улицах. Сейчас здесь ужасное движение.
– Хорошо, – сказал он. – Буду осторожен. Они снова поцеловались, и он ушел.
Полковник Артуро Леоне, офицер командования Внутренней охраны Блока, был одним из трех высших руководящих работников в офисе, когда пришел Шейн. Шейн передал через дежурного офицера Внутренней охраны, что хотел бы увидеться с полковником, если у того есть время. Его пригласили в кабинет Леоне, меньший по размерам из кабинетов трех алаагов, приписанных к Блоку, но в чем-то – трудно было сказать, в чем именно – менее спартанский.
Накануне вечером, за ужином, они говорили по-итальянски, но здесь, в кабинете, Леоне говорил по-английски почти без акцента. Он усадил Шейна в удобное кресло напротив своего стола и предложил кофе и другие напитки, отчего Шейн отказался, затем приступил к делу.
– Мне надо переговорить с каждым из высших алаагов здесь, – говорил Шейн по-итальянски, – и лучше будет, если я застану каждого из них в его свободные часы и желательно в такое время, когда он не будет занят чем-то личным, – вы понимаете, что я имею в виду.
Леоне кивнул. Большинство охранников были осведомлены о немногочисленных, но серьезных видах отдыха алаагов – просмотре картин о родной планете и непонятных играх.
– Понимаю, – сказал он. – Вы демонстрируете свой опыт общения с алаагами, мистер Эверт.
Шейн не поддался на завуалированную лесть.
– Вы знаете так же хорошо, как и я, – заметил он, – что люди-служащие, не изучившие обычаев алаагов, надолго здесь не задерживаются.
Леоне позволил себе слегка отойти от деловой педантичности. Он сам перешел на итальянский.
– Вы совершенно правы, – сказал он. – Ну что же, посмотрим. Сейчас дежурит Ахм Ор Эйла, но она должна закончить через пару часов с минутами. Потом на основную дневную смену заступает Коно Ра, приблизительно до двух тысяч часов, затем Сем Арейл сменяет Коно Ра. Беда в том, что мы не работали именно с этими алаагами – ни один из Блока – достаточно долго, чтобы узнать побольше об их привычках проводить досуг…
Обсудив проблему, они с Шейном наконец пришли к мысли, что наиболее удобным временем для разговора с алаагами, когда они менее всего раздражены, будет время за час или около того до выхода на дежурство. Обыкновенно пришельцы не играли и не смотрели фильмы непосредственно перед началом дежурства. Леоне извинился за отсутствие губернатора и вице-губернатора, которых вызвали на совещание с Лаа Эхоном, затем повел Шейна в другие помещения здания, отведенные людям, чтобы познакомить с теми из сотрудников, кого он не видел накануне. Наконец, с некоторой помпезностью, полковник водворил Шейна в кабинет, предназначенный для его пребывания во время этого визита и, предположительно, во время предстоящих.
Шейн устроился там, сделав вид, что погружен в изучение копий документов, относящихся к деятельности данного Губернаторского Блока. Фактически же он начал составлять график того, где находится во всякое время в течение двадцати четырех часов каждый из сотрудников, будь то человек или алааг.
Он уже осознал, насколько сильно полагался на случай при своем посещении арсенала Губернаторского Блока в Лондоне, не зная толком о перемещении сотрудников-людей, а также алаагов. Не было известно, придали ли алааги какое-то особое значение инциденту с фигурой в одеянии пилигрима, рисующей что-то на циферблате Биг-Бена в Лондоне.
Было очевидно, что они должны были узнать об этом через Внутреннюю охрану или Британскую полицию, несмотря на факт, что ни в одной газете не публиковалось ничего, кроме уклончивых упоминаний о происшествии. Он безоговорочно верил, что чужаки могли бы в точности восстановить ход событий, прояви они подозрительность. Но все еще оставалась надежда, что этот инцидент затеряется среди сотен других эпизодов порчи собственности, как в основном расценивалась большая часть эпизодов, связанных с нанесением знака Пилигрима, согласно алаагским представлениям о собственности. А в таком случае это будет передано на рассмотрение людям-служащим.
Более того, если бы это произошло, он вполне может надеяться, что эти люди-служащие – даже из полиции или Внутренней охраны – будут стремиться не принимать в расчет, как игру воображения, наиболее необычные моменты популярного изложения его подъема на часовую башню и спуска с нее. Находившийся там алаагский часовой, заметивший его, казалось, только на пути вниз или после спуска на землю, возможно, не увидел в этом ничего необычного – для алаага, – или он остановил бы Шейна тогда же на месте.
Поэтому алааги, расследующие криминальные действия людей, едва ли догадались бы о том, что были использованы их собственные приспособления, не говоря уже о следующем умственном скачке к немыслимой возможности того, что некоторые из этих устройств могли быть украдены из арсенала. Им просто не пришло бы в голову, что человек может проникнуть в арсенал: и воспользоваться их собственными устройствами.
Если немного повезет, в хранилище оружия нового Губернаторского Блока не окажется специальной охраны – до поры до времени. В этот раз и, возможно, еще раза два он сможет пробраться в хранилище относительно свободно.
Но ему все же придется остерегаться, чтобы какой-нибудь алааг или человек не застал его около арсенала или внутри.
Прошло целых три дня, пока он закончил составлять графики перемещений чужаков и людей, служащих в Блоке. В процессе работы он общался со всеми тремя алаагами, которые показались ему типичными младшими по званию алаагскими офицерами, ни один не отличался особым умом или восприимчивостью. Он обнаружил, что на протяжении двадцати четырех часов было два периода, когда можно считать всех троих занятыми и находящимися вдали от арсенала. Один из периодов приходился на середину утра, другой – на время окончания сотрудниками-людьми канцелярской работы за день. Для его намерений было предпочтительнее более позднее время, когда много людей перемещалось по коридорам и лестницам здания.
Когда он вспомнил, насколько бездумным и стихийным был его набег на арсенал в Лондоне, у него похолодел затылок.
Вечером третьего дня он вернулся в отель и нашел там Питера с Марией.
Он вошел, отперев дверь номера с помощью гостевой карточки, и резко остановился. При виде его Питер торопливо поднялся на ноги. За ним поднялась и Мария, подошедшая поцеловать Шейна. Забавно, но резкие движения Питера и Марии как будто изобличали какую-то их вину, если бы они не были так очевидно взволнованы.
– Питер! – произнес Шейн с улыбкой.
– Привет! – сказал Питер. – Я только что приехал – минут двадцать тому назад. Мария сказала, что ты придешь с минуты на минуту.
– И у него есть для тебя замечательные новости! – Мария подвела его к дивану, на который снова опустился Питер. На продолговатом кофейном столике перед диваном Шейн заметил поднос с бутылкой шотландского виски и содовой, льдом, стаканами и деревянными палочками для размешивания – все было явно заказано в ресторане отеля. Перед Питером стоял полупустой стакан.
– Что ж, хорошо, – откликнулся Шейн, глядя на Питера. – Что за новости?
– Э-э, послушай, почему бы тебе сначала не выпить чего-нибудь… – сказал Питер, протягивая руку к подносу.
– Нет, нет! – ответил Шейн и тут же понял, что тон его слишком резок. Он постарался говорить более спокойно. – Спасибо, но когда живешь с алаагами, алкоголь становится слишком рискованной вещью. Я потерял к нему вкус. Просто расскажи мне, что за новость.
– А, ну ладно. – Питер поднял свой стакан и откинулся на подушки, продолжая улыбаться. – Ты понятия не имеешь, что наделал в Лондоне твой трюк с башенными часами – и, я бы сказал, повсюду.
– Я рассказывала ему, как люди реагировали здесь, – добавила Мария. – Он не представляет, как они реагируют – все люди.
– Все население, – сказал Питер, слегка качнув стакан. – Так оно и есть. Символ Пилигрима уже оказывал на всех большое влияние до того, как ты пометил им Биг-Бен. Но очень важно в твоем трюке то, что он вызвал какой-то процесс, о котором даже мы в Сопротивлении едва ли подозревали. Нечто за пределами наших самых безумных фантазий, если можно так сказать.
– О чем ты говоришь? – спросил Шейн.
– Ну, это уже целая история, как я начал рассказывать Марии, – сказал Питер, поудобнее устраиваясь на подушках. – Понимаешь, мы всегда подозревали – в сущности, знали, хотя доказательств не было, разумеется, – что существуют другие антиалаагские группы, обособленные от остальных. В каждой военной организации любой страны есть, конечно, хотя бы одна такая группа. В бывших разведывательных учреждениях почти автоматически образуются оппозиционные группировки, или эти учреждения полностью становятся тайными антиалаагскими организациями… и так далее. Ни один из этих людей, естественно, не будет искать с нами контакта, поскольку они считают нас сборищем неотесанных любителей и уж во всяком случае хотят сохранить свое существование в тайне.
Он остановился, чтобы выпить, и затем долил себе виски. Шейн с Марией молчали, пережидая эту явно театральную паузу.
– Итак, – продолжал Питер, – поскольку они не собираются налаживать с нами контакты и занимаются только тем, что собирают информацию о чужаках и обсуждают планы возможных будущих действий и так далее… то у нас нет реальной возможности узнать, что они существуют. Да и полиция повсюду тоже имеет свои антиалаагские группы, некоторые даже из крупных корпораций – и, само собой, есть самообразовавшиеся военизированные группировки, которые пытались добраться до пришельцев в первые несколько месяцев после завоевания, но поняли, что не удастся и дотронуться ни до одного алаага, не говоря о том, чтобы убить его, – и, едва обнаружив себя, обрекли на гибель…
– Говори по делу, – прервал его Шейн.
– Извини, – сказал Питер. – Боюсь, что получаю слишком большое удовольствие, сообщая хорошие новости. Суть в том, что все эти группы, находившиеся в подполье, теперь вышли на свет и объявили о своем существовании – и не только друг другу, но и нам! Они пришли к нам, потому что мы – единственные, кто имеет контакт с тобой!
Питер расхохотался. Выпитого виски было недостаточно, чтобы сделать его буйным, но безусловно хватило, чтобы снять долю напряжения.
– Угадай, что мы узнали, когда все они начали сообщать нам о себе? – спросил он.
– Ну и что же? – откликнулся Шейн.
– Что они не общались все это время с нами, своими соотечественниками, но что каждая группа, ячейка и организация поддерживала тесные отношения почти с самого начала с соратниками в других странах. То есть группа Сопротивления разведслужбы в Лондоне знает группу французской разведки, штаб которой размещается в Париже. Группа ВВС Британии знает все другие группировки ВВС разных стран. По большей части группы военной разведки знакомы с гражданской разведкой и полицией… И так далее – по всему свету.
– Хорошо, – сказал Шейн, – итак, число серьезных борцов Сопротивления против алаагов оказалось гораздо большим, чем можно было предположить. Для меня это не имеет значения. Мне все равно придется совершить то, что было задумано.
– Нет, нет! Разве ты не видишь? – Питер так резко выпрямился, что жидкость из стакана едва не выплеснулась на обивку дивана.
– Там, где раньше не было всемирной организации, теперь она есть, – сказал он, – Например, помнишь, как мне удалось созвать для тебя лишь горстку людей из крупнейших европейских городов, когда ты собирался показать им этот трюк с часами? А теперь у нас люди везде – и почти все они привыкли действовать по приказу. Разве ты не понимаешь, что это значит?
– Все большее содействие мне повсюду, – сказал Шейн, – Но мне все же придется…
– Нет, не придется, – прервал его Питер. – К примеру, мы теперь сможем устроить, чтобы Пилигрим появлялся в одно и то же время в двух разных местах – или чтобы он появлялся подряд два раза через несколько минут, как будто в долю секунды происходит транспортация в любую точку земного шара…
– Постой-ка, – остановил его Шейн. – Есть только один субъект, способный совершить то, что могу я, – по крайней мере, до сих пор.
– Вообще-то да, – согласился Питер. – Но у этих людей есть резервы – все искусство театральных фокусников и более того. Они могут привлечь людей на роль Пилигрима, который кажется возникающим из воздуха, плывущим по воздуху и так далее. Когда потребуется настоящее чудо, если оно действительно понадобится, тогда появишься ты, чтобы сбить с толку специалистов.
Шейн смотрел на него в странной задумчивости.
– Почему ты говоришь «если оно действительно понадобится»? – спросил он.
– Ну, потому что ты слишком ценен, чтобы рисковать без крайней необходимости, а сейчас такой необходимости нет, если не считать непредвиденных обстоятельств. Все, что было нужно простым людям, – легендарная личность, в которую можно верить, и ты уже дал им это. Исчезни ты завтра с поверхности Земли, большая часть населения все равно будет хранить в памяти и передавать дальше историю Пилигрима, который заставил алаагов отступить.
– Иными словами, я уже больше не нужен? – тихо проговорил Шейн.
– Я не говорил ничего подобного! – быстро ответил Питер. – Сам факт существования этих групп не избавляет от алаагов и не дает нового средства покончить с ними. Единственно реальным до сих пор остается тот путь, который ты предложил на локальном совещании лидеров в Лондоне – противостоять чужакам всей планетой людей, бесполезных для них, и заставить их уйти. Нам надо, чтобы ты довел до их сведения это послание, неважно в каком виде. Нам необходимо удостовериться, что пришельцы поймут. А ты нам нужен как человек, знающий вопрос и четко выражающий свои мысли. Тебе, разумеется, придется работать с этой новой организацией, если хочешь, чтобы она работала с тобой; и от этих профессионалов поступили уже интересные предложения…
– Подожди минутку, – спокойно произнес Шейн. – Какая новая организация?
– Я же тебе говорил!
– Нет.
– Ну, это очень просто, – сказал Питер. – Я говорил тебе, что военные антиалаагские организации одной страны знакомы с партнерами из других стран. В сущности, еще до твоего появления существовало три больших сообщества антиалаагских профессиональных борцов. Одно в основном охватывает Западный мир, второе – Советы и третье – основной Восток.
– Третий мир упустили из виду, так что ли? – поинтересовался Шейн.
– Вовсе нет. Большинство стран так называемого Третьего мира связаны с одним из больших упомянутых мной сообществ – иногда и со всеми тремя. Разумеется, существуют внутренние противоречия – например, китайские и японские организации никогда не тяготели друг к другу, как это может показаться. Как бы то ни было, суть в том, что эти сообщества собирались объединиться, что они теперь и совершили. Сформировано нечто вроде квазивременного – назови как угодно – директората всей организации, который уже функционирует и выступил с рядом идей по поводу дальнейших действий Пилигрима…
– Я так и думал, – сказал Шейн.
Питер уставился на него, и рука его со стаканом застыла в воздухе.
– Что ты сказал? – переспросил Питер.
– Я сказал, что так и думал, – повторил Шейн. – Можешь уезжать. Возвращайся в Лондон, свяжись с этим директоратом и скажи им, что они могут играть в любые игры, но что касается Пилигрима, пусть не суются.
Питер опять уставился на него. Англичанин медленно опустил стакан и осторожно поставил его на кофейный столик перед собой.
– Почему, именем Бога?
– Потому что меня не интересуют их идеи по поводу действий Пилигрима. Потому что я знаю, что любая идея, пришедшая им в головы, обязательно будет ошибочной.
Питер по-прежнему не спускал с него глаз.
– Как ты можешь такое говорить, – спросил Питер, – когда даже не знаешь, что это за идеи?
– Точно так же я знал, что ни один из людей Сопротивления не представляет себе трудностей, с которыми можно столкнуться в борьбе против алаагов. Эти люди тоже не представляют и поэтому гадают. Я не гадаю – я знаю. И одна из вещей, которую я знаю, – это то, что они обязательно угадают неправильно, потому что не знают. Я не собираюсь рисковать всем, что в состоянии сделать, из-за грубых просчетов других людей.
– Они тебе нужны, – категорично заявил Питер после паузы. – И больше того – они могут выяснить, кто ты на самом деле, если захотят, опросив тех людей из миланского Сопротивления, которые видели тебя во время похищения, затем получат информацию через полицию или военные контакты с алаагами, чтобы найти тебя методом исключения. Если даже это не сработает, они начнут выслеживать Марию. Они не похожи на нас – они в состоянии потянуть за ниточки правительственной машины, дойдя до уровня пришельцев, чтобы получить желаемое. Потом, разыскав тебя, они предоставят тебе простой выбор: выполнять их приказы или они выдадут тебя алаагам. Они знают, как это безопасно сделать.
Шейн сидел не шевелясь, с бесстрастным видом, которому научился за два с лишним года в стенах Дома Оружия; но его пробирала внутренняя дрожь – от страха и ярости. Страх возникал от осознания того, что может сделать невежество с ним и его планами, ярость – от глупости людей, все еще считающих, что для борьбы с алаагами пригодны простые решения. Тем не менее, говорил он себе, нужно придумать какой-то ответ Питеру, ответ, убедительный для организации, о которой говорил Питер. Думай! Мозг жгла данная самому себе команда.
– Они могут попытаться выследить и опознать меня, – медленно проговорил он, – но если я поймаю кого-то из них на этом, то выдам алаагам. Я знаю, каким образом надежно сделать это, а они нет. Если они меня выдадут, я расскажу алаагам об их существовании – и этого будет достаточно, чтобы алааги разыскали и уничтожили их. Я не просто угрожаю шантажом, а констатирую факт. Таково неизбежное развитие событий, если они меня выдадут. Если алааги перестанут мне доверять, то первое, что они сделают, – это допросят меня, а я не тот, кто может выдержать пытки.
Он остановился, пытаясь унять волнение. И продолжал более спокойно:
– Кроме того, будь у меня основания и сумей я выстоять при допросе Внутренней охраны, это не будет иметь значения. У алаагов есть более изощренные способы узнать все, что мне известно. В тот день, когда я окажусь под подозрением алаагов, все люди из тех организаций – и из Сопротивления, поскольку я узнал людей оттуда, – практически мертвы, поскольку отправятся по той же дорожке, по которой уже буду шагать я. Единственный путь для этого сообщества, или организации, или как там ты ее называешь – сидеть тихо, оставить меня в покое и дать мне сделать то, что я собирался, или же примириться с фактом, что им придется выполнять распоряжения – слепо подчиняясь мне. Поезжай и скажи им это.
После того как он замолчал, наступила почти зловещая тишина. Наконец Питер нарушил ее.
– Господи! – пробормотал он, уставившись скорее не на Шейна, а сквозь него. – Господи…
Он пошевелился, и его глаза снова сфокусировались на Шейне.
– Ладно, – мрачно произнес он. – Я им скажу. Ты просто взял нас всех за яйца…
Его прервала резкая трель телефона. Мария, ближе всех сидевшая к аппарату, протянула руку и сняла трубку с рычага.
– Алло? – сказала она и, пока слушала, лицо ее побледнело. Потом она закрыла ладонью микрофон.
– Шейн, – сказала она, – мужской голос спрашивает Шейна Эверта. Шейн, мы ни разу не упоминали твоего имени в этой гостинице…
– Я возьму, – сказал он, беря у нее трубку и начиная говорить. – Шейн Эверт слушает.
… Неожиданно среди них оказался Лит Ахн, возвышаясь почти до потолка. Лицо его было повернуто в сторону Шейна.
– Шейн-зверь, – проговорил он по-алаагски. – Завершишь дела в Милане в течение еще трех дней. Затем вместе с ассистентом отправишься в города в таком порядке: Каир, Москва, Калькутта, Шанхай, Буэнос-Айрес, Мехико-сити и Нью-Йорк. Там формируются новые Губернаторские Блоки. Ты обследуешь каждый Блок в указанном порядке, посылая мне отчет после каждого посещения, и затем вернешься ко мне сюда.
Он исчез.
Питер и Мария сидели абсолютно неподвижно, уставившись на то место, где только что стоял Первый Капитан.
– Все нормально, – сказал им Шейн. – Это всего лишь записанное сообщение – его проекция. Он просто наговорил в своем кабинете в Доме Оружия приказ для меня, который был автоматически записан, и люди-слуги выследили меня и установили связь через телефонную сеть.
Питер и Мария безмолвно смотрели на него.
– Итак, – произнес Шейн, – оказывается, ни та ваша организация, ни я не принимаем решения, что мне делать дальше. Решает Первый Капитан.
•••
Глава девятнадцатая
•••
Этой ночью опять начались дурные сны.
Шейн проснулся в крепких объятиях Марии; пижама его была насквозь мокрой, лицо влажным – он испытывал опустошающее, гадкое чувство, будто только что произошло нечто непоправимое.
– Что такое? – выдохнул он.
– Ты проснулся! – сказала Мария. – Наконец-то ты проснулся!
– Да… думаю, да. – Ощущение начало понемногу отступать. – Что случилось? Что это было?
– Тебе приснился сон. Ты говорил что-то, чего я не могла разобрать, и плакал… – Она прикоснулась мягкими кончиками пальцев к влажной коже у него под глазами и в уголках глаз.
– Плакал… – тупо повторил он. Он не имел представления, о чем был сон. Он пытался восстановить его, но сон как будто прятался от него. – Ты сказала, что не могла разобрать, что я говорю. Я говорил по-алаагски?
– Не знаю… – Она замялась. – Не думаю.
– Не по-алаагски… – пробормотал он, огорошенный и сбитый с толку.
– Возможно, по-английски, – сказала она. – Но ты говорил так неразборчиво, что понять было невозможно. Ты произносил слова негромко.
Ускользающее воспоминание об испытанном во сне быстро улетучивалось, хотя все еще парило в воздухе, подобно невидимой ауре в неосвещенной спальне. Он обнял Марию и притянул ее к себе, зарыв лицо в ее волосах и намеренно отключившись от всего, кроме ощущения ее близости. На него снизошел покой, и он снова заснул.
Наутро он проснулся с ясной головой. Отель, в котором они остановились, оказался заполненным, и свободных номеров больше не было, а Шейн не хотел привлекать к себе чрезмерное внимание, предлагая взятку. Поэтому Питер провел ночь на том же диване в гостиной, где сидел накануне. Они заказали завтрак в номер, и Шейн беседовал с британцем во время еды.
– У меня была возможность принять решение, хорошенько отдохнув – а это великое дело, – сказал он Питеру. – Я забыл, что именно ты должен постараться убедить эту выделившуюся из организации группу, этих людей, у которых есть идеи относительно моих действий. Не хочу даже встречаться с этими людьми. Постарайся довести до их сознания, что это для их же безопасности, а не только моей. Любой, с кем я встречусь, обязательно окажется у алаагов в руках, если они когда-нибудь начнут меня подозревать.
– Гм, – промычал Питер. Шейну показалось, что в глазах его мелькнул проблеск честолюбия, о котором он догадывался раньше. – Ты хочешь передавать все свои приказания через меня?
– Верно.
– Думаю, смогу убедить их, что в этом есть смысл, – сказал Питер. – Это хорошая мысль – получать все указания от тебя вместо того, чтобы делать тебе предложения, с которыми могут быть проблемы.
– Возьмись за это, – сказал Шейн. – То, что я говорил вчера вечером, остается в силе. Они могут подчиняться моим приказам или стоять в стороне. Если окажутся на моем пути, то попадут алаагам в руки.
– Но заставить их в это поверить… – начал Питер.
– Вчера вечером перед тобой был хороший пример того, почему у них нет другого выбора, кроме как поверить в это, – откликнулся Шейн. – Ты сам видел. Они не в состоянии распоряжаться мной, потому что я сам не могу распоряжаться собой. За мои нитки дергает Лит Ахн, и делает это без предупреждения, по соображениям, о которых не догадаться никому – даже другому алаагу. Короче говоря, их планы не только плохи сами по себе, но невыполнимы изначально, хотя бы потому, что я нахожусь в распоряжении Первого Капитана. Питер кивнул, намазывая мед на булочку.
– Во всяком случае, – продолжал Шейн, – ты слышал, как он вчера отдавал мне свои распоряжения. Мое время теперь ограничено, а мне надо сделать одно дело, требующее моего исчезновения на день, возможно на два…
Он молча взглянул на Марию.
– Я не буду общаться даже с тобой, – сказал он.
– Это что-то опасное, да? – спокойно спросила Мария.
Он мгновение смотрел на нее, потом кивнул.
– Я знала, что это произойдет, – сказала она. – Не беспокойся. Я сделаю все, что скажешь. Ты хочешь, чтобы я просто оставалась в номере, пока не вернешься?
– Лучше всего, если ты совсем не будешь выходить, – сказал Шейн. Он повернулся к Питеру. – Я хочу, чтобы ты остался с ней до моего возвращения. Если нужно будет выйти, можешь это сделать. Как только я вернусь, отправляйся обратно в Лондон как можно быстрее и свяжись с этой организацией. Скажи им: если они хотят со мной работать, то мне немедленно нужен номер телефона в Каире, Египет, и какой-нибудь человек там, которого можно попросить о содействии. Ничего не говори им о распоряжениях Лит Ахна. Пусть догадываются сами, если хотят, но рассказывай им как можно меньше. Если станут жаловаться, повтори им, что это для их собственной безопасности, как и для моей, – хотя они смогут и сами дойти до этого.
– Ты хочешь, чтобы я дал им некоторое представление о содействии, которое тебе может понадобиться в Каире? – спросил Питер.
– Нет.
– А-а.
– А теперь, – сказал Шейн, отодвигая стул от стола и вставая, – уже начало девятого. Я не собирался так долго спать. Я направляюсь в Блок. Увидимся снова через сорок восемь часов или меньше – если повезет.
Когда он добрался до Блока, на часах было без десяти минут десять сотен часов утра. Получив приказ Лит Ахна отправляться через три дня, он не мог дожидаться относительно безопасного времени в конце дня для рейда в арсенал. Ему придется воспользоваться более рискованным моментом в середине утра, до которого оставалось всего лишь двадцать пять минут. Если его поймают в подвале, он не сможет найти оправданий, разве только сказать, что заблудился в поисках такого-то кабинета или что задание Лит Ахна включает в себя отчет об осмотре всех частей здания. Обе версии слабы, потому что в том и другом случае естественно было бы сразу обратиться к офицерам Внутренней охраны и попросить сопровождения.
Заманчиво было просто-напросто отменить визит в арсенал. Но велика была опасность, что он не сможет попасть в алаагский штаб в Риме, когда прибудет туда.
Итак, он пошел в собственный кабинет, подождал, пока стрелки часов медленно подползут к десяти пятнадцати, затем вышел в пустой коридор и незаметно спустился по запасной лестнице в подвал. Планировка здесь была в основном такой же, как в Лондоне и других местах. Как и в Лондоне, дверь хранилища мгновенно растворилась при прикосновении ключа Лит Ахна.
Он подобрал себе еще один прибор для невидимости. На этот раз он, кроме того, разыскивал инструмент, который видел у женщины из службы эксплуатации, вырезавшей им дверной проем в стене Дома Оружия. Тогда он тщательно запомнил внешний вид инструмента, но, даже хорошо представляя его себе, потратил слишком много времени на поиски.
Тем не менее ему это наконец удалось, и он ушел из арсенала. Он проскользнул наверх по лестнице в сторону своего кабинета, вздохнув с облегчением, когда очутился выше подвального уровня. Теперь он мог бы дать удовлетворительный ответ любому, кто поинтересовался бы его отсутствием. Вернувшись в кабинет, он подождал, пока коридоры заполнятся служащими-людьми, идущими на обед, бодро смешался с ними и сделал отметку о выходе в обычном порядке.
На улице он отказался от пары приглашений вместе пообедать. Даже если бы дело было не во времени, он поступил бы так же – их любопытство было естественным, но опасным. Лучше уж прослыть необщительным, чем проболтаться и потом жалеть об этом.
Он отошел довольно далеко, подальше от поля зрения сотрудников, и нанял такси до гостиницы. Там он надел плащ пилигрима, взял посох и поймал такси до офиса Маротты.
Сам Маротта, как оказалось, ушел на обед, не оставив никаких распоряжений людям, что делать с Шейном в отсутствие хозяина. И двое клерков в офисе не имели понятия, где Маротта может обедать. Шейн достал из кармана большую пачку лир. Оба клерка казались шокированными и оскорбленными.
Шейн вышел из офиса, прошел вдоль фасада здания до того места, где его не было видно из окон, и прислонился к стене в ожидании. Всего через несколько минут из-за угла появился более молодой из клерков и торопливо подошел к Шейну.
– Вы хотите знать, где обедает синьор Маротта? – спросил молодой человек.
– Я хочу, чтобы вы меня туда отвели. Когда я с ним увижусь, – Шейн снова достал пачку банкнот, – вы получите это.
– Я не могу долго отсутствовать. – Бледное лицо с заостренным подбородком было мокрым от пота, голос выдавал нервозность.
– Поступайте как угодно. – Шейн убрал банкноты. – Полагаю, вы понимаете, что у вас и вашего товарища могут быть большие неприятности с боссом, когда он вернется и я расскажу ему, как вы мешали мне разыскать его.
– Вы один из тех людей в накидках пилигримов, которые были здесь на днях?
– Верно.
– Ну хорошо.
Как оказалось, Маротта обедал один в небольшом ресторанчике поблизости, сидя за столом на одного у стены. Шейн разглядел его через витрину.
– Мне надо идти, – сказал клерк. – Давайте деньги. Шейн покачал головой.
– Не сейчас, – сказал он. – Сначала идите и скажите, что я здесь, на улице.
– Мы так не договаривались! Вы просто хотели, чтобы я проводил вас к нему. Он меня в порошок сотрет, если увидит здесь.
– Скажите ему, что я заставил вас привести меня сюда. Что до остального – я еще с ним не встретился. Если хотите получить свои деньги, пошевеливайтесь.
Клерк нахмурился, немного замялся, но потом вошел в ресторан. Шейн видел через окно, как он разговаривает с Мароттой. Владелец транспортной фирмы положил вилку, вытер губы салфеткой и последовал за молодым человеком.
Шейн так и не снимал с головы низко надвинутого на глаза капюшона с того момента, как ушел из гостиницы. Сейчас он вглядывался в лицо Маротты. На этот раз на лице не было заметно ни враждебности, ни явного дружелюбия. Просто готовность делового человека совершить сделку с другим членом общества.
– Так вы готовы? – спросил Маротта по-итальянски.
– Да, – ответил Шейн, – Как только машина будет готова, я отправляюсь в Рим. По приезде туда мне надо будет купить другой посох или палку, приблизительно как эта…
Он потряс своим посохом.
– Кроме того, мне понадобятся белая простыня, черная краска, кисти и гвозди. Мне нужно еще приспособление для установки флага, вроде флагштока. Можете вы позаботиться, чтобы шофер узнал, где я смогу купить эти вещи, не привлекая излишнего внимания?
Маротта кивнул.
– Возвращайтесь в офис, – сказал он. – Сейчас смена Иоганна. Он ждет вас там.
Через полчаса после того, как грузовичок высадил их в полутора кварталах от припаркованной машины – четырехдверного седана «Симка» пяти – или шестилетней давности, ключи от которой хранились у Иоганна, – Шейн и его шофер уже были на пути в Рим.
Иоганн оказался опытным водителем с хорошей реакцией. Шейн смотрел на него с любопытством, которое никогда раньше не испытывал к участнику Сопротивления. О чем думает человек вроде него? Что заставило его с риском для жизни заниматься подобным делом? Пострадал ли от алаагов кто-нибудь из его близких? Любой ответ был возможен. Впервые Шейн ощутил потребность узнать что-то об этих людях. Невысокий, молчаливый, смуглый мужчина тридцати с небольшим лет, с совершенно миланской внешностью несмотря на имя, – все, что Шейн мог бы узнать о нем. Иоганн сосредоточенно управлял машиной, дав Шейну ясно понять, что разговор его не интересует. Поскольку это соответствовало намерениям самого Шейна, если не принимать во внимание его пробудившееся любопытство, они совершили переезд в Рим почти без слов, потратив немногим более шести часов.
Наконец они остановились перед многоквартирным домом. Иоганн взял с заднего сиденья машины небольшую холщовую сумку на молнии и повел Шейна вверх по узкой, темной лестнице, пропитанной тяжелыми запахами кухни. Они очутились в маленькой однокомнатной квартире с двумя небольшими кроватями, электрической двухконфорочной плитой, лампочкой под потолком и настольной лампой. В комнате было довольно темно, хотя солнечный день только начинал клониться к вечеру, поэтому Иоганн зажег верхний свет. При свете одной слабой лампочки комната выглядела еще менее привлекательно.
– Место безопасное, – сказал Шейн. – Впрочем, от алаагов не спасет.
К его удивлению, Иоганн перекрестился.
– Чужаки нас тоже собираются разыскивать? – спросил он.
– Нет, – ответил Шейн. Он ощутил нелепое желание извиниться. Потом сменил тему. – Послушайте, синьор Маротта говорил вам о вещах, которые мне нужны? Где купить их, не привлекая внимания?
Иоганн кивнул.
– Сначала я хотел, чтобы вы отвезли меня и я бы купил все сам, но поскольку уже довольно поздно, то некоторые магазины скоро закроются. Возможно, вы один сделаете это быстрее. Как вы думаете – успеете вы все купить до закрытия магазинов?
– Да, – ответил Иоганн.
Шейн вручил ему толстую пачку банкнот.
– Я подожду здесь. И хорошо бы привезти немного еды и питья.
– Я и так собирался это сделать, – сказал Иоганн. Он ушел.
После его ухода комната, казалось, стала серой и холодной. Причиной было всего лишь отсутствие одного человеческого тела, но Шейн почему-то внезапно и резко ощутил свое одиночество. Это было сродни чувству, что его предали. Он понял, что измучен. Он лег на спину на одну из узких кроватей, чувствуя всем телом тонкий твердый матрас, и уставился на волнистую, потрескавшуюся и закопченную поверхность белого оштукатуренного потолка.
Его решение ускользнуть в Рим и устроить там представление имело целью нарушить видимую связь между городами, в которые он был послан, и появлением Пилигрима. В конце концов, как предложил Питер, другие люди могли взять на себя ответственность и обыгрывать эти появления, с его разрешения или без оного. Тогда всякая прямая связь между его путешествиями и подобными зрелищами потеряла бы четкость и не могла быть отслежена. Но до того времени он должен обезопасить себя.
Само появление в этом случае должно быть довольно безопасным и простым. Трудность состояла в его решении иметь в постоянном пользовании инструменты типа тех, которые сейчас были при нем, – а их можно было взять лишь из некоторых хранилищ оружия, к которым у него не могло быть доступа. И еще желательно, чтобы это было более обширное хранилище, чем те, которые находились в Губернаторских Блоках Лаа Эхона, – тогда, вероятно, сложней было бы обнаружить пропажу. Иными словами, ему надо было совершить рейд в учреждение алаагов с многочисленным личным составом офицеров – такое, как алаагский штаб здесь, в Риме.
Опасность заключалась в том, что, будучи пойман в этих стенах, он не сможет дать какого-либо разумного объяснения своему нахождению там. Быть схваченным означало быть возвращенным к Лит Ахну для неизбежного допроса и в конечном итоге устранения. Единственный его шанс ускользнуть от наказания – это войти через такую же частную алаагскую дверь, через которую он выскользнул из миланского штаба, чтобы обеспечить оправдание, спасшее жизнь Марии, а потом уже уповать на то, что увидевшие его там сотрудники примут его за человека-слугу, пришедшего с каким-то поручением.
Он ничего специально не планировал, потому что не имел представления о том, на что может натолкнуться, оказавшись внутри, в смысле расположения штаба или любопытства людей или алаагов к своей персоне. Он воображал, как его останавливают, допрашивают и выясняют… и тут заснул.
Когда он неожиданно проснулся, неизвестно отчего, в комнате было совершенно темно. Взглянув на наручные часы, он увидел, что внутренний будильник разбудил его почти в нужное время. Была почти полночь. На соседней кровати небольшой бугор под одеялом обозначал фигуру спящего Иоганна.
Алааги были в основном индифферентны ко времени суток на захваченной планете. Они работали по графику двадцатичетырехчасового дня, а в большом учреждении вроде местного штаба в любое время дежурило порядочное число служащих-людей. Шейн надел широкие брюки и рубашку, которые обычно носил на работу в Доме Оружия, – обычную одежду людей в алаагских учреждениях, не требующих специальной униформы. Закутавшись в плащ пилигрима, он взял посох и вышел.
Ночь в Риме была прохладной. Он почти сразу почувствовал холод, проникающий через плащ и легкую одежду под ним. Он пожал плечами, чтобы просигнализировать нагревательной системе выполненного по алаагской технологии плаща о необходимости температурной компенсации. Улицы были пусты, если не считать длинных рядов машин у края тротуара с каждой стороны – надежно запертых, темных и пустых. Среди них должна быть «Симка», но ключи остались у Иоганна. Особо не задумываясь, Шейн планировал поступить как обычно и нанять машину. Но непохоже было, что в таком месте он найдет курсирующие по улицам такси.
Можно вернуться назад, разбудить Иоганна и взять у него ключи или даже попросить отвезти его. Но Шейну не хотелось делать ни того, ни другого. Одному ему будет спокойней, и к тому же эта часть поездки должна остаться в секрете.
Чувствуя безотлагательность и сложность предстоящего, он повернулся и быстро пошел по улице в поисках перекрестка или каких-то огней в отдалении – какого-то движения, говорящего о большей вероятности появления такси.
Таким способом ему наконец удалось найти отель со стоящими поблизости такси и нанять одно из них. Он высадился за несколько кварталов от штаба и, подождав, пока машина скроется, прошел до нужного места пешком.
Дойдя до здания штаба, он обнаружил, как и ожидал, что оно сильно напоминает все другие штабы алаагов, которые он видел, не считая Дома Оружия, который, как всякая алаагская постройка, напоминал больше дворец, нежели штаб. В данном случае даже служебная дверь, на которую он рассчитывал, была расположена почти так же, как в миланском штабе. Она находилась на десять ступеней ниже уровня улицы, на какие-то пятьдесят футов дальше от главного входа. Согласно установленному порядку, в этот час ночи около двери охранников не было.
За Шейном никто не наблюдал, когда он снял через голову накидку пилигрима и сунул ее вместе с посохом в глубокую тень у основания стены – где, как он надеялся, эти вещи будут в целости ждать его возвращения. Поеживаясь от сразу пробравшегося под легкую одежду ночного холода, он спустился по ступеням, и ключ Лит Ахна мгновенно и бесшумно открыл дверь.
Его окутало уютное тепло внутреннего помещения. Дверь привела прямо на первый подвальный уровень, где должен был находиться арсенал, на что он надеялся, но не осмеливался рассчитывать. Он шел вдоль неярко освещенного коридора, прикасаясь к каждой встреченной двери ключом Лит Ахна.
Большинство дверей не открывалось, что доказывало их ординарность и отсутствие алаагских замков на них. Некоторые открылись, но помещения оказались складами, не представляющими для него интереса. Наконец одна из дверей, к которой он уже собирался прикоснуться ключом, вдруг растаяла сама собой.
Такого рода дверь должна была вести себя подобным образом, только если ею несколько раз пользовался кто-то из алаагов, не желающий каждый раз возиться с ключом.
Каждый нерв в теле Шейна напрягся. Желудок сдавило спазмом. Медленно и бесшумно наклонялся он вперед, пока не смог заглянуть в дверной проем.
Он увидел ярко освещенное хранилище, но не обнаружил там ни одного живого существа – хотя, конечно, с того места, где он стоял, не все углы были видны.
Должно быть, сюда приходил какой-нибудь алааг, потом он вышел и собирался вернуться. В противном случае оставлять дверь незапертой было бы нарушением безопасности. Хотя и незначительным – это верно, однако алааги не нарушали правила безопасности, за исключением экстраординарных обстоятельств. Оставался только один маловероятный, но возможный шанс, что алааг, едва войдя, был моментально отозван по какой-то неожиданной причине и, уходя, оставил дверь открытой, думая, что вернется через несколько секунд или, самое большее, минут.
Шейн стал приглядываться и прислушиваться, но не увидел никакого движения и ничего не услышал. Если один из алаагов открыл дверь и на время оставил ее открытой, то сейчас самый подходящий момент украсть инструменты, за которыми пришел. Этим невероятным везением необходимо было немедленно воспользоваться, если вообще браться за дело. Более того – от этой мысли он похолодел, – если он не войдет сейчас же, а станет дожидаться безопасного момента, когда алааг, кем бы он ни был, вернется и выйдет снова, невозможно сказать, сколько времени тот может провести в хранилище. Если тот намеревается созерцать какое-нибудь оружие своих предков, то может провести там даже несколько часов. А между тем каждая секунда, проведенная Шейном в этом здании, увеличила бы опасность его обнаружения, допроса и идентификации. Но если он пойдет сейчас и выберется до возвращения алаага, не придется даже воспользоваться ключом Лит Ахна.
Потом – Шейн даже не уловил, что подтолкнуло его к этому решению, – он вдруг оказался внутри, двигаясь почти бегом, но очень тихо по удаленной части арсенала, где хранились инструменты.
Он уже успел побывать в отделениях для инструментов трех хранилищ, и все они были распланированы аналогичным образом. Он знал, где искать. Прошло всего несколько мгновений, а он уже смог отыскать прибор уединения, прибор для подъема в воздух и один из режущих инструментов, который он видел у женщины из Службы эксплуатации, сделавшей с его помощью дверной проем в Доме Оружия.
Рассовав приборы по карманам, он задержался на секунду, чтобы пробежать глазами по ровным рядам других инструментов, жалея о том, что не знает их назначения, и спрашивая себя, какой из них ему пригодился бы.
– Стоять! – послышался позади него голос алаага. – Повернись, зверь! Что ты здесь делаешь?
Шейн повернулся. Прямо в дверном проеме, глядя в глубь прохода между стенами, увешенными оборудованием, стоял алааг мужского пола в неслужебной одежде. Шейн уставился без слов на массивную фигуру, загородившую единственный путь из хранилища. Наступил момент, которого он так боялся…
– Говори, зверь! – приказал алааг. – Как твое имя? Мозг Шейна стал постепенно реагировать на ситуацию.
– …Упречный господин, – пробубнил он по-алаагски настолько неумело, что его с трудом можно было понять. – Мое имя Химан-зверь.
Он умышленно выбрал имя с двумя согласными, которые голосовой аппарат алаагов был не в состоянии произнести и к которым, соответственно, все чужаки были глухи. Он испытал мгновенное удовлетворение при виде того, как стоящий напротив алааг пытается повторить это имя, но безуспешно.
– Что ты здесь делаешь? Кто тебя сюда послал?
– Не говорить хорошо по-алаагски… – бормотал Шейн. Он залез в карман и извлек оттуда инструмент для резки стен, – Приказы. Положить это на место. Открыть дверь.
– Кто послал тебя положить это на место? Какой зверь твой начальник? Тебе разве никогда не говорили, что ни одному зверю не разрешается входить в хранилище, если нет специального приказа или надзора?
– Простите…упречный господин. Этот глупый зверь не понимать.
– Какой зверь послал тебя сюда? Или тебя послал офицер?
– Не понимать.
– Что за скот нам посылают сейчас?! – сказал офицер. – Зверь, послушай – не надо класть этот инструмент на место. Понимаешь?
– Понимаю,…упречный господин.
– Возьми его и пойди в офис дежурного офицера. Ты по крайней мере знаешь, где это?
– Знаю,…упречный господин.
– Иди туда и жди меня. Скажи дежурному офицеру, что я тебя послал и что приду до окончания его смены, чтобы объяснить, почему ты здесь. Понял? Скажи дежурному офицеру, что тебя послал Чагон Еэн. Чагон Еэн скоро придет. Понимаешь?
– Этот зверь ждать дежурного офицера. Чагон Еэн скоро придет.
– Хорошо. Атеперь иди. Ничего не трогай по дороге.
– Зверь идет,…упречный господин.
Шейн прошел по проходу, скользнул мимо алаага, не соизволившего подвинуться и дать ему побольше места, и вышел вон. Очутившись снаружи, он повернулся, чтобы взглянуть из относительно темного коридора в ярко освещенное хранилище, и увидел, что алааг подошел к одной из стоек с оружием и снял что-то, неуловимо напоминающее древнюю булаву, потом осторожно взял ее в руки и держал перед собой, замерев в созерцании.
Шейн повернулся и проворно, но спокойно направился по коридору в сторону выхода. Через несколько секунд он на улице уже надевал плащ. Менее чем через час он был снова в той квартире, где оставил Иоганна, который, казалось, даже не пошевелился во сне.
•••
Глава двадцатая
•••
Запланированное появление Пилигрима в замке Сан-Анджело в Риме расценивалось Шейном прежде всего как оправдание его визита в арсенал алаагского штаба этого города. Дело не должно быть сложным. Часовой не будет объезжать дозором это историческое, но для алаагов бесполезное сооружение. Оно избежало разрушения, потому что алааги классифицировали его как безвредную часть традиционной структуры зверей. Как казалось Шейну, причиной такого решения было то, что алааги, боготворящие свое прошлое, должны хотя бы немного понимать смысл важных реликвий прошлого человечества…
Как бы то ни было, Шейн не слишком обременял свои мысли этим действом. План его был таков: войти, выставить на обозрение знак Пилигрима и удалиться. Все его мысли и все внимание были заняты рейдом в хранилище оружия, который был и опасным, и жизненно важным.
Но сейчас, когда его, одетого в плащ пилигрима, Иоганн вез к замку, Шейна начала одолевать тревога. Боязнь того, что может произойти при его появлении в образе Пилигрима.
Это было смехотворно. Все представление – сущие пустяки. Не будет ни одного алаага. Ни у людской полиции, ни у кого в замке нет никаких оснований следить за человеком, играющим роль Пилигрима. Коли на то пошло, не так уж мало посетителей будет в плащах и с посохами. Теперь, когда он смотрел по дороге из окна автомобиля, он понял, что Мария и Питер были правы. Он был поражен, увидев, как много людей на улице носит одеяние странника. Их число, должно быть, увеличивается ежедневно, а он и не замечает.
Тогда почему его упорно преследует чувство страха?
Опасность может возникнуть, только если офицер, поймавший его в арсенале прошлой ночью, организует поиски за пределами здания штаба. Тогда всю метрополию Рима уже прочесывают в поисках зверя, которого видели в запретной зоне здания.
И это тоже было смешно.
Или нет?
Сама идея розысков здесь, говорила логическая часть рассудка Шейна, абсурдна. Если даже алааги в римском штабе позже проверили количество инструментов для резки стен и обнаружили пропажу одного, то тот факт, что они не смогли найти его или того зверя, с которым говорил Чагон Еэн, вряд ли был таким уж важным, чтобы оправдать общегородской розыск. Прежде всего, оборудование автоматического контроля главного входа в штаб – являющегося, о чем знал любой младший алаагский офицер, единственным путем, которым зверь мог бы вынести такой инструмент, – показало бы, что этим путем ничего не ушло. Поэтому инструмент должен находиться где-то в штабе. Что касается самого странного зверя, то, возможно, он находился в здании временно для выполнения каких-то строительных работ… слишком много времени ушло бы на проверку всех приказов последних нескольких дней и слишком ничтожен был шанс для отыскания ключа к его идентификации. Кто бы он ни был, этот зверь наверняка не вынес инструмент из здания. Поэтому инструмент в конце концов найдется, и нет нужды напрасно беспокоиться.
Шейн посмотрел через лобовое стекло. Они были уже недалеко от замка. Он пытался думать о другом, но беспокойство не проходило, и мысли сами собой возвращались к тому же предмету, вокруг которого крутились.
…Не практично и не выгодно было бы для младшего офицера потратить уйму времени на поиски таинственного зверя-нарушителя. Прежде всего ясно, что зверь смог проникнуть в хранилище только потому, что сам офицер беззаботно оставил дверь открытой. Если чувство чести алаага заставило бы Чагон Еэна обвинить себя в халатности и начать розыск, существовал практический предел времени, которое он мог бы потратить на это.
Алааги считали себя прежде всего воинами. Но по сути дела, как думал теперь Шейн, они были настоящими администраторами. Практически все их время уходило на управление системами подчиненных зверей на разных планетах, эксплуатация которых позволяла им обеспечивать себя. Доказательством этого служила ограниченность их развлечений: только игры и просмотр фильмов о прошлом своей расы.
Несмотря на все это, чем ближе подъезжали они к замку, тем больше возрастала тревога Шейна. Шанс был один на миллион, но что, если Чагон Еэн или кто-то из его начальников связали появление зверя в хранилище оружия с лондонским сообщением о живом Пилигриме? Что, если алааги располагают таким оборудованием для слежения, какого даже Шейн не может себе вообразить? Что, если, войдя в замок, он окажется в ловушке, подстроенной алаагами и, возможно, отрядом Внутренней охраны?…
Шейн почувствовал острую необходимость поделиться с кем-нибудь этими опасениями, если только вообще можно было обнародовать это, как подсказывал ему разум. Но говорить было не с кем, кроме Иоганна, который только что остановил машину и начинал задним ходом заводить ее на парковку у поребрика, примерно в паре кварталов от замка.
Не было смысла пытаться говорить об этом с Иоганном. Тот сопротивлялся любым попыткам Шейна втянуть его в разговор. Первой мыслью Шейна по этому поводу было подозрение, что этот человек копирует неприязнь к нему Джорджа Маротты. Но длительное совместное путешествие, работа по изготовлению подставки для посоха, на котором будет укреплено полотнище со знаком Пилигрима, убедили Шейна в том, что молчание Иоганна вызвано чем-то другим.
Вообще-то он казался робким. Или, быть может, «робкий» было неподходящим словом. Быть может, как бы нелепо это ни звучало, он считал Шейна принадлежащим к некоей особой категории людей, что начисто исключало все разговоры между ними, не считая самых необходимых.
Как бы то ни было, сейчас они прибыли на место назначения. Спрятав под плащ подставку для превращения посоха во флагшток, с посохом в руке, Шейн выбрался из машины.
– Ждите меня здесь, – сказал он Иоганну.
Иоганн кивнул.
Шейн влился в поток людей, которые в это позднее утро направлялись к замку.
Он не привлек ничьего внимания, поскольку среди толпы туристов не он один был одет в плащ пилигрима. Тем не менее, пока он шел, в нем продолжали расти тревога и страх. Он начал потеть под своей рясой, несмотря на то что сконструированная чужаками одежда обладала свойством уравновешивать температуру поверхности тела.
Он почувствовал неожиданную, почти злобную зависть к Иоганну, сидящему в безопасности в машине. Тому не придет в голову беспокоиться о нем – разве Шейн не Пилигрим? Кроме того, Иоганн, не наделенный, казалось, особым интеллектом, скорее всего, не способен сконцентрироваться на чем-либо, кроме собственных сиюминутных дел. Шейн постарался выкинуть из головы мысль о Иоганне. Он должен сосредоточиться на предстоящем деле.
Замок Сан-Анджело, первоначально построенный как мавзолей для императора Адриана и укрепленный позднее папами римскими, более всего напоминал крепость в форме барабана. Принуждая себя не обращать внимания на мрачные предчувствия, Шейн в плаще и с посохом появился на верхнем уровне цилиндрической части крепости, среди небольшой группы туристов, выбрал место на полпути к внешней стене с амбразурами и принялся за работу.
Ему нужно было всего лишь достать из-под плаща свернутую рулоном и раскрашенную простыню вместе со сложенной металлической подставкой, заготовленной им вместе с Иоганном. Разложив подставку, он прямо установил на ней посох, развернул флаг и прицепил его краем с проделанными небольшими отверстиями к загнутым гвоздям, прибитым к посоху. Ветерок был совсем слабый, и полотнище флага начало медленно колыхаться.
Отвернувшись от флага впервые с чувством удовлетворения и облегчения после мрачных предчувствий, Шейн увидел нечто неожиданное. Он был полностью окружен, зажат туристами, столпившимися на площадке. Все они глазели на него, следя за его действиями в благоговейном и изумленном молчании. Выход для него был заблокирован, если только ему не придется прокладывать путь прямо через толпу. Люди понимали, что смотрят на легендарного Пилигрима – или на кого-то, идущего его путем, – похоже было, что через мгновение они приступят к нему с вопросами. Некоторые из них протягивали к нему руки, пытаясь прикоснуться.
Он заставил себя не поддаться первому паническому рефлексу и не попросить их уйти с дороги. Разговаривать здесь и сейчас было бы слишком обыденно, по-человечески. Вместо этого, не показывая закрытого капюшоном лица, он в молчании простер руку с вытянутыми пальцами и стал продвигаться вперед.
Они расступались перед ним, заходя за линию, обозначенную вытянутыми пальцами. Все еще молча, они расчистили ему путь, и он прошел через толпу к балкону на этом же уровне и активизировал как подъемное устройство, так и прибор для уединения. Став невидимым, он сделал шаг в пространство и, контролируя спуск с помощью устройства, благополучно опустился снаружи здания. Оказавшись на земле, все еще невидимый, он как можно быстрее проделал обратный путь до автомобиля, где его ждал Иоганн.
Лицо маленького человека побледнело, когда дверь со стороны пассажирского переднего места открылась сама собой, потом закрылась и подушки сиденья рядом с ним промялись. Краски вновь вернулись на его лицо, когда Шейн выключил прибор уединения и стал видимым.
– Вы это сделали! Хвала Богоматери! – воскликнул Иоганн, заводя машину и вливаясь в транспортный поток на улице, сосредоточившись только на уличном движении. Мгновение спустя он добавил: – Я молился за вас все время, пока вас не было.
Это замечание вдруг вызвало у Шейна спазм в горле.
– Мне… это помогло, – только и произнес он.
Это все фарс, в отчаянии подумал он, пока машина под опытным управлением Иоганна пробиралась по городу на север, направляясь в сторону Милана. Как он встал на этот путь? Кто мог подумать, что схематичный рисунок, нацарапанный им на стене в момент пьяного безумного порыва, сработает подобно зажженной спичке в доме, заполненном ненужными бумагами? Кто мог предугадать, что произойдет хоть что-то из того, что было после?
Он был как сухое зернышко пшеницы между двумя гигантскими мельничными жерновами, вознамерившимися стереть друг друга в порошок, – людьми и алаагами. Ни те ни другие не имели ни малейшего представления о том, каков противник и каковы его мысли. Собственно говоря, они не имели представления даже о себе самих и своем образе мыслей.
И все же им следовало бы знать кое-что друг о друге. Мысли Шейна вернулись к его прежним соображениям по поводу того, что алааги скорее администраторы, чем воины, какими себя считали. Они были администраторами, мечтающими о вожделенной цели в отдаленном будущем, которая будет возвратом к чему-то далекому в прошлом.
Не было причин, почему обе расы не могли бы лучше понять друг друга. У них было больше общего, чем им казалось. Человеческая раса жила в состоянии постоянной войны с первобытных времен до настоящего времени. Алааги, несмотря на то что они о себе думали, когда-то были больше чем просто расой солдат – и до сих пор отличаются некоторыми чертами прежних времен, насколько он мог заметить.
Лит Ахн проявил по отношению к нему чуткость, если не доброту. Лит Ахн и его супруга Адта Ор Эйн оба проявляли любовь к своему сыну, которого уже могло не быть в живых или он мог быть захвачен в плен; и они проявляли к друг другу нечто, очень напоминающее любовь, хотя казалось, что алааги объединяются в пары только ради воспроизводства и совместной работы.
Каковы же люди? И каковы алааги? Кто хоть когда-нибудь задавался этими вопросами, не говоря о вопросе, как эти две неизвестные величины будут существовать вместе и будут ли существовать вообще? У людей, по крайней мере, было будущее – когда-то. У алаагов наверняка было прошлое, и они стремились обрести будущее. Но что это будет за будущее?
Предположим, они смогут вернуть себе родные планеты. Предположим, они смогут повернуть вспять все материальные изменения, совершенные расой узурпаторов на этих планетах. Вернув все к прежнему виду, смогут ли алааги начать жить на этих планетах так, как привыкли раньше? Если да, то как?
Это будет нечто противоположное их мечте ввозить зверей-слуг для обслуживания структуры родных планет, для поставки пищи, материалов для жилищ, инструментов и всего прочего. Но после всех этих тысяч лет каким образом смогут алааги быстро трансформироваться в фермеров и ремесленников, исследователей и торговцев и прочее; и если это все-таки произойдет, кто из них будет готов защищать свой мир при каком-либо нападении извне?
Но это была та цель, ради которой, как им казалось, они трудятся и ради которой покорили бессчетное число народов, способных им в этом помочь.
Все это безумие. По человеческим стандартам алааги – бессмысленная раса. По алаагским – человеческая раса непригодна ни на что, кроме существования в качестве домашних животных. И все же каждая раса представляла нечто вроде зеркала, в котором другая могла увидеть свой искаженный образ.
Из-за этих искажений алааги были готовы убить любого человека, который не ведет себя так, как им того хочется; а люди из Сопротивления хотели убить алаагов за то, что они были именно такими.
Если бы только, в отчаянии думал Шейн, он мог быть полностью на одной стороне. Если бы он мог быть таким, как остальные люди, и видеть в алаагах лишь завоевателей-чудовищ или быть как алааги и видеть в других людях не более чем зверей. Был бы он таким, как Мария, и Питер, и Иоганн, и…
Была бы хоть какая-нибудь реальная надежда осуществить безумную идею по избавлению от алаагов, которую он подбросил людям из Сопротивления. Если бы только она сработала и заставила чужаков покинуть человеческий мир и отправиться в другие. Сумей он на секунду поверить в это, отыскать частичку реальной надежды, тогда и он смог бы безоговорочно присоединиться к человеческому лагерю и найти смелость и волю для борьбы с алаагами. Но на нем лежало проклятие неверия, ибо он знал, что надежда беспочвенна. Человеческие действия могут повлиять на алаагов в той же степени, что небо на солнце.
По пути назад он задремал, и снова ему приснился кошмар, посетивший его в Милане. На этот раз его разбудил Иоганн.
– Вы во сне пытались что-то сказать, – сообщил Иоганн.
– Правда? – переспросил Шейн.
Он сжал зубы, твердо решив не засыпать, пока не прибудет в Милан, к Марии. Опасно показывать себя таким человечным, таким уязвимым в глазах человека вроде Иоганна, говорил он себе; и ему, в сущности, удалось не спать остаток пути, хотя он чувствовал отчаянную усталость.
Оказавшись в своем номере, он застал там Питера, но тот уже упаковал вещи и был готов к отъезду.
– Что ж, можешь уезжать, – сказал Шейн. – Можешь также сообщить кому сочтешь нужным, что Пилигрим появился снова, на этот раз в замке Сан-Анджело в Риме.
– Так и знал, что это будет в Риме, – произнес Питер, – и я был уверен, что ты совершишь еще один выход. Почему ты не сказал мне, что собираешься делать? Я мог бы предоставить тебе помощь – если не от профессиональной организации, о которой рассказывал, то от людей местного Сопротивления.
– Чем меньше людей узнает обо всем заранее, тем лучше, – сказал Шейн. – Вы с Марией узнали бы первыми, реши я кому-то рассказать. Даже Иоганн не знал до поры до времени, пока мне не пришлось сообщить ему, чтобы он был готов отвезти меня назад.
Он смотрел сейчас на всех троих. Мария, в простом черном шерстяном платье, стояла от него на расстоянии вытянутой руки – она подбегала к нему, чтобы обнять, когда он вошел. Она выглядела удивительно спокойной и даже счастливой. Питер оставался за кофейным столиком перед диваном, а Иоганн занял позицию немного правее него и просто ожидал. По какой-то причине, вероятно связанной с напряжением, в котором Шейн пребывал последние тридцать часов, все трое казались ему застывшим ярким трехмерным рельефом на раскрашенном фоне комнаты и мебели – как будто они были более реальными, чем на самом деле, как будто они были особыми, неповторимыми и ценными личностями.
– Ну что? – сказал Питер. – Ты не собираешься рассказать мне обо всем, чтобы я потом рассказал другим?
Шейн, вздрогнув, очнулся от своих размышлений.
– Разумеется, – сказал он. И он рассказал всем троим о последнем эпизоде, стараясь не быть многословным. Но даже не упомянул о вылазке в хранилище оружия.
– …А теперь, если не возражаете, – закончил он, – я хочу немного поспать. Я плохо спал в поездке…
– Или до отъезда, – заметила Мария.
– Тогда я пойду, – сказал Питер, подхватывая свою небольшую сумку. – Может быть, Иоганн довезет меня до аэропорта?
– Конечно, – ответил Иоганн.
– Тогда до свидания. – Питер сделал шаг вперед и протянул руку Шейну, который в ответ пожал ее.
– Удачи, – Шейн услыхал свой голос, как будто кто-то говорил издалека.
– Удачи вам обоим, – откликнулся Питер.
Он вышел вместе с Иоганном. Мария прошла мимо Шейна, чтобы закрыть на цепочку дверь из гостиной в прихожую.
– А теперь, дорогой мой, – сказала она, поворачиваясь к нему, – в постель.
Этой ночью он спал очень крепко – так крепко, что, казалось только успел закрыть глаза, как уже открывал их утром.
– У меня опять были кошмары этой ночью? – осмелился он спросить Марию за завтраком в гостиной их апартаментов.
– Нет, – сказала она. – Ты спал прекрасно. Прямо сейчас идешь в Блок?
– Да, – ответил он. – Не упакуешь ли наши вещи? Мне надо отчитаться перед Лит Ахном, и, как только я это сделаю, он отдаст распоряжение о нашей транспортировке. Почти наверняка алаагский курьерский корабль будет ждать нас ранним вечером в аэропорту.
Оказавшись в Блоке, он для порядка направился в свой кабинет и провел там минут пятнадцать, убивая время и складывая какие-то совершенно ненужные бумаги. Потом, захватив эти бумаги, он отправился в кабинет дежурного офицера.
– Этот зверь должен отчитаться перед Первым Капитаном, безупречный господин, – сообщил он дежурному алаагу.
– Иди в комнату для переговоров, – сказал офицер. – Я отдам необходимые распоряжения.
Когда Шейн пришел в комнату для переговоров, дежурящий там капитан Внутренней охраны проводил его в свободный угол комнаты.
– Твой запрос на рапорт уже передан, – сообщил Шейну капитан. Он улыбнулся. – Теперь жди, когда Первый Капитан найдет время выслушать тебя.
Шейн стоял в центре свободного пространства. Это ожидание не отличалось от нескольких тысяч других ожиданий за последние два года, но на этот раз Шейна одолевали тревога и любопытство, заставлявшие время идти медленней, чем он привык. Он был озадачен тем, чего именно ожидал от него Лит Ахн, – что интересного для Первого Капитана мог Шейн найти в этом новом Блоке? Прошло еще слишком мало времени для ожидания каких-либо результатов работы этого учреждения, пусть даже алааги склонны были думать, что приказ о создании подобной организации немедленно запустит машину на полные обороты.
Наконец в свободном пространстве перед Шейном появилась фигура Лит Ахна.
– Этот рапорт должен происходить в условиях безопасности, – произнес Лит Ахн.
Несколько минут тому назад появился дежурный офицер и стал ждать вместе с Шейном. Теперь отвечал, скорее, этот офицер, а не офицер, заведующий комнатой для переговоров.
– Понял, непогрешимый господин, – сказал дежурный офицер. Протянув руку к стене, он дотронулся до чего-то. Комната, в которой находился Шейн, исчезла. В то же время вокруг Шейна и Первого Капитана появились очертания кабинета Лит Ахна, и только осведомленность Шейна в том, что это лишь изображение, оградила его от в общем-то естественного предположения о том, что его внезапно перенесли на другой край света, в Дом Оружия.
– Итак, Шейн-зверь, – сказал Лит Ахн, глядя на него. – Твой рапорт о миланском Губернаторском Блоке. Я жду.
Шейн начал говорить. Та самая память, которая развилась в нем благодаря работе, – память, позволившая ему запомнить список городов для посещения сразу, как их перечислил Лит Ахн в своем сообщении в гостиничный номер, – послужила ему и сейчас, когда он говорил о Блоке, называя имена всех алаагов и людей, работающих там в настоящее время, и давая свою оценку каждому – осмотрительную оценку, если она касалась алаагских офицеров, несмотря на всю конфиденциальность отчета. Любой алааг, и тем более Первый Капитан, посчитал бы дурным тоном, вздумай пусть даже пользующийся благосклонностью зверь критиковать истинную персону.
Он пристально наблюдал за Лит Ахном во время разговора, стараясь увидеть хоть какую-нибудь реакцию, которая дала бы ключ к ответу на вопрос о том, что же Лит Ахн хочет узнать о вновь сформированном Блоке. Могло оказаться, что Лит Ахн заставил его отчитаться только для выполнения этой полезной в глазах алаага процедуры – но в таком случае зачем самому прибывать на место и осматривать его?
Прочесть реакцию Первого Капитана Шейну было сложно, но ему это почти всегда удавалось. Большинство людей считали алаагов бесстрастными и практически неспособными читать выражение человеческого лица. Эта кажущаяся неспособность читать выражение человеческого лица часто обманывала детей и тех взрослых людей, которые, как и дети, не переставали думать, что выражение их лиц могло быть замечено человеческим слугой алаага, который без угрызений совести доложил бы хозяину о том, что это выражение не соответствует уважительному тону и словам.
Но в сущности алааги все-таки выражали свои эмоции – и не только мимикой, но и скупыми телодвижениями и жестами; и люди, давно состоящие у них на службе, научились понимать эти сигналы. Прежде всего, алааг обычно прямо смотрел на того, к кому обращался. Не так бывало, когда оскорбленный алааг делал вид, что не замечает существа, к которому обращается, например незнакомого человекозверя. Знаком благосклонности алаага был прямой взгляд при разговоре на человека-слугу. Но существовали и совсем небольшие, трудно уловимые различия в том, какой это был прямой взгляд. Определенный тип пристального взгляда мог означать неприкрытую угрозу, или одобрение, или реакцию, настолько близкую к ярости, насколько алааг вообще мог это себе позволить.
Или же этот взгляд мог просто выражать чрезвычайный интерес к тому, о чем говорилось. Каким образом Шейн научился распознавать смысл различных выражений лица Лит Ахна, он действительно не знал. Ему трудно было бы на словах описать эти особые различия, но он научился узнавать чувства Первого Капитана по тому, как тот смотрел на кого-либо.
Во-первых, особенность взгляда, который ощущал на себе Шейн, объяснялась фокусом зрения. Про себя Шейн назвал этот взгляд «булавочным». Обычный взгляд алаага охватывал по меньшей мере полный постав глаз персоны, на которую он смотрел. А при «булавочном» взгляде выходило так, будто фокус сужался до точки не более булавочной головки на лбу между глазами того, на кого смотрели. Этот взгляд говорил о чрезвычайном интересе со стороны алаага.
Начав сейчас говорить, Шейн заметил, что глаза Лит Ахна сужаются до этого «булавочного» взгляда. Но после первых нескольких фраз глаза чужака перестали напрягаться и тот просто смотрел Шейну в глаза.
Озадаченный этим, поскольку первые его фразы были просто перечислением тех, с кем он разговаривал в Блоке, Шейн почувствовал напряжение и ускорение работы ума, наступавшее всякий раз, когда ему приходилось иметь дело с проблемой, затрагивающей его самого и одного из алаагов; интуитивно он понял, что дело не в первых фразах, а в том, чего он еще не сказал и что Лит Ахн ожидал услышать.
Если так, то что это может быть?
Шейн не получил очевидного и подходящего ответа. По окончании отчета Шейну было приказано отправляться в Каир в Египте на курьерском корабле, который будет ожидать их с Марией через три часа в миланском аэропорту; и сеанс общения между ним и его хозяином окончился.
Шейн ушел из Блока и вернулся в отель, обнаружив вещи упакованными и все готовым к отъезду благодаря стараниям Марии.
– Питер звонил… – сказала она, увидев входящего в дверь Шейна, и в этот момент ее прервал телефонный звонок. Шейн пересек комнату и взял трубку.
– Слушаю, – сказал он по-итальянски.
– Шейн? – Это был голос Питера.
После опыта с чиновниками Губернаторского Блока в Лондоне, записавшими его разговор с Лаа Эхоном, первым побуждением Шейна было немедленно повесить трубку. Он забыл, насколько был не прав, поначалу уверяя Питера, что никто не осмелится прослушивать его телефон; а сейчас Шейн понял, что всегда найдется несколько людей, достаточно глупых для того, чтобы сделать все что угодно.
– Все в порядке, – голос Питера предупредил его намерение. – Я говорю по специальному телефону спецлинии. Просто собирался сообщить тебе, что наше дело удалось и что увижу тебя в ближайшие несколько дней, если ты собираешься налаживать контакты после прибытия на место назначения.
Голос смолк.
– А он более разумен, чем я, – громко произнес Шейн, медленно кладя трубку на рычаг.
– Питер? Это снова был Питер? – Мария проницательно смотрела на него. – Вот это я и пыталась сказать тебе – он звонил совсем недавно.
Шейн кивнул.
– Поговорим позже, – сказал он. – Ты ведь не упаковала мой плащ и посох?
– Конечно, нет, – сказала Мария. – Глупый вопрос. Шофер машины Внутренней охраны, прибывшей за ними четверть часа спустя, нашел прикрепленную к двери записку, в которой говорилось, что по особым соображениям они воспользовались другим транспортом в аэропорт.
Другим транспортом было, по сути дела, обычное такси, увозящее облаченных в странническое одеяние Шейна и Марию.
Они направились прямо в ту часть аэропорта, которая использовалась исключительно для перевозок пришельцев и иногда – их слуг. Здесь, показав свои пропуска, они прошли в сопровождении женщины-охранницы, рост которой – редкий случай – позволял ей состоять во Внутренней охране, в восьмиместный курьерский корабль. Не было видно ни других пассажиров, ни пилота. Они приготовились ждать, но уже минуты через две появился пилот – молодой алааг – и они взлетели.
По дороге из отеля в аэропорт и до настоящего момента Шейн не говорил ничего, не считая необходимых указаний и ответов тем, с кем сталкивался по дороге. По сути дела, его мозг был по-прежнему полностью занят попытками найти объяснение необычному интересу Лит Ахна, проявленному в начале рапорта Шейна. Но он не мог найти приемлемого объяснения. Мысли начинало зацикливать, поэтому он отложил проблему на время и повернулся к Марии.
Открыв рот, он тут же закрыл его, вспомнив, как ошибался относительно любого из слуг алаагов, рискнувшего записать сказанное им. Они сидели через несколько рядов от алаагского пилота, который мог не только легко слышать их, но и записать их разговор для последующего перевода; а он собирался открыто говорить с Марией по-итальянски – просто потому, что не сомневался в том, что ни один алааг на планете не понимает больше одного-двух слов на этом языке. Он знал, что некоторые чужаки в Доме Оружия немного понимают по-английски, но это были самые простые фразы, подхваченные случайно, поскольку алааги официально пренебрегали языками зверей.
И все же одно лишь воспоминание о том, как он ошибался в разговоре с Питером о телефонах, сейчас в аналогичной ситуации призвало его к молчанию. Он громко рассмеялся над собой и непонимающим взглядом Марии. Он начинал сомневаться во всем том, чему научился за два трудных года.
– Я могу не знать людей настолько хорошо, как мне кажется, – сказал он по-итальянски Марии четким голосом, ясно слышным пилоту. – Но я знаю алаагов.
Взгляд Марии посуровел.
– Это верно, – сказала она. Он заморгал, не понимая.
– Что? – спросил он. – Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что ты прав, – ответила Мария, не сводя с него темных глаз, – ты знаешь алаагов – и наверняка не знаешь своих соплеменников-людей.
Он снова рассмеялся, на этот раз немного смущенно.
– Я говорил о… – начал он.
– Неважно, о чем ты говорил или о чем собираешься говорить, – решительно произнесла Мария. – Ты действительно так мало понимаешь людей, как никто другой.
Он вдруг ощутил страх: а что, если эта перемена в ней означает возможность потерять ее – потерять эту близость, ставшую для него столь же необходимой, как и сама жизнь, – и вместе с тем смущение сродни тому, что однажды испытал от сказанных ею слов, хотя не мог вспомнить, когда и где это было.
– Видишь ли, я был погружен в учебу и работу большую часть моей жизни… – неуверенно произнес он.
– Да, – сказала Мария. – Твоей жизни. Почему ты никогда не хочешь поговорить о ней?
– Поговорить о ней?
– Разве ты не понимаешь, – сказала она, – что ни разу ничего мне о себе не рассказывал – кто ты такой и где ты был до появления чужаков? И даже когда я давала тебе шанс спросить меня о моей жизни, ты всегда переводил разговор на что-нибудь другое. Было такое ощущение, что, сам не спрашивая меня ни о чем, ты ставил барьер перед моими вопросами о тебе. Почему ты не хочешь рассказать о себе?
– Так ведь нечего рассказывать, – сказал он. – Я был выпускником лингвистического факультета университета во время высадки алаагов, поэтому, когда они захватили власть, я был одним из тех, кому предстояло пройти языковые тесты на получение права войти в группу переводчиков-курьеров. Я прошел эти тесты и стал одним из группы. Вот и все, что можно рассказать.
– А что было до того, как они приземлились? Что у тебя за семья? Где ты вырос?
– Ах это, – вымолвил он.
– Да. Это.
– Как я говорил, рассказывать нечего. – Внутри росло чувство тревоги. – Когда мой отец умер, я был настолько мал, что не запомнил его. Мы с матерью стали жить с ее женатым братом. Вот так я рос – не знаю, почему ты думаешь, что я понимаю людей хуже, чем кто бы то ни было. Мой дядя был руководителем фирмы – в области управления производством, и мы постоянно переезжали с места на место. Это означало, что мне часто приходилось менять школы и никогда не удавалось завести близких друзей и поддерживать с ними отношения. Вероятно, поэтому кажется, что я не могу ладить с людьми так же хорошо, как это могут некоторые другие…
– Но у тебя ведь были друзья в тех школах, где ты учился?
– Понимаешь, – смущенно произнес он, – мой дядя зарабатывал много денег, когда мы начали жить у него, и он настаивал на том, чтобы я ходил в частную школу, где можно было учиться по индивидуальному графику. Это была фактически единственная школа, которая мне нравилась, – во всяком случае, я мог изучать то, что мне нравилось; в конце концов я обогнал сверстников на два класса, и до окончания школы мои одноклассники были на два года старше меня. Знаешь, в юном возрасте два года – это много. Ребята, с которыми я проводил большую часть времени, не обращали на меня внимания. Я очень привык к одиночеству и стал проводить много времени за чтением… и при всем этом у меня не находилось точек соприкосновения с другими людьми, даже когда пошел учиться в университет…
Слова иссякли. Все это было правдой; и он ничего не мог с этим поделать – тогда, по крайней мере. Но почему-то, когда он рассказывал ей это сейчас, ему самому казалось, что пытается оправдаться.
Он ждал, что она скажет что-нибудь, но она сидела молча. Она все так же проницательно смотрела на него, но теперь взгляд смягчился.
– У меня просто не было случая сблизиться с людьми, как это бывает у многих, – сказал он. – Полагаю, поэтому я и стал чем-то вроде одиночки. Вот и все.
– Ты и впрямь чувствуешь себя совершенно одиноким в этом мире, правда? – спросила она. – Ты думаешь, что стоишь в стороне, отдельно от всех?
– О-о, я так не думаю – не больше, чем любой другой, когда становится взрослым, – сказал он. – Разве ты никогда, став взрослой и самостоятельной, не чувствовала себя… – Ему никак не удавалось подобрать нужное слово для выражения мысли. Он сделал рукой несмелый, беспомощный жест. – Одинокой, – сказал он наконец.
– Мои родители тоже умерли, когда я была маленькой, – ответила она. – Меня тоже растили родственники. Но дом был полон моими двоюродными братьями и сестрами, а мои дядя и тетя были для меня отцом с матерью, как для родных детей. Нет, я никогда не чувствовала то, что чувствуешь ты. Ты холодный – будто находишься далеко от мира, где-то в космосе, и будто ничто не может тебя согреть.
Он снова рассмеялся, но этот смех не убедил даже его самого.
– Продолжай, – попросил он.
– Ты такой одинокий, – сказала она, всматриваясь в его лицо, как бы пытаясь отделить человеческие черты от того, что было маской. – Такой страшно, страшно одинокий; и самое ужасное – это то, что, когда я тянусь к тебе, ты отстраняешься.
– Я не отстраняюсь, – сказал он.
– Нет, отстраняешься. Ты удаляешься от меня, даже когда мы вместе в постели. Даже когда мы занимаемся любовью, ты убегаешь и скрываешься от меня. Знаешь, каково это – когда держишь кого-то в объятиях, чувствуя, что он хочет убежать от тебя, даже если говорит, как сильно тебя любит?
– Но я этого не делаю! – сердито произнес он.
– Делаешь! Каждый раз! – Ее голос, жесткий сначала, теперь смягчился. – Не то чтобы ты это делал нарочно – просто не можешь не отдаляться, когда видишь, что слишком сблизился с кем-то.
Ему нечего было сказать в ответ.
– Ты ведь даже меня отталкиваешь от себя – разве не видишь? – продолжала она.
– Если ты так думаешь, – сказал он, став от горечи безрассудным, – почему бы тебе не бросить меня сейчас же? Ты хочешь выйти из Корпуса курьеров-переводчиков? Я могу вывести тебя. Нелегально – и это потребует небольшого содействия кого-то из твоих друзей по Сопротивлению, – но сделать это можно.
– Я не хочу уходить от тебя – ты должен это знать, – мягко произнесла она. – Я сказала, что ты отталкиваешь меня, вот и все. Я бы ни за что не хотела бросить тебя, потому что вижу оборотную сторону медали, знаю, как отчаянно ты любишь людей, хотя и думаешь, что они никогда до конца не поймут тебя и не полюбят в ответ. Ты так сильно любишь людей, что рисковал собственной жизнью, чтобы спасти одного из них, – это была я, – хотя и не знал меня.
– Я… – Он хотел сказать ей, что все было не совсем так, как она думает, но струсил и не посмел.
– Я лишь предупреждаю тебя, что, если ты будешь отталкивать меня все сильнее, если действительно дойдешь до точки, когда захочешь, чтобы я ушла, мне придется уйти навсегда. Постарайся это понять. Это будет твоя инициатива, а не моя. Решай сам, способен ли ты остановиться и не сопротивляться так сильно, если не хочешь остаться без меня. Вот и все.
– Ты уйдешь, это точно, – в оцепенении произнес он, забывая то, что он только что сам предлагал ей уйти.
– Если ты и правда этого хочешь, – сказала она. – Я не могла сделать ничего другого. Теперь ты знаешь. Я тебя предупредила и, как и прежде, буду молиться о том, чтобы ты никогда не сделал ничего подобного.
•••
Глава двадцать первая
•••
В Каире было сухо и жарко, за исключением тех замкнутых пространств, где кондиционеры делали воздух ледяным. Представители Лаа Эхона просто-напросто сняли небольшой отель для организации местного Губернаторского Блока. Это было раскинувшееся на большой площади одноэтажное строение, сооруженное как раз перед высадкой алаагов, в подражание мотелям США – сплошное стекло и места для парковки. В результате офисы Блока оказались размещенными в нескольких комнатах для гостей, и приходилось много ходить взад-вперед по коридорам – в особенности сотрудникам-людям, но не только им.
В первый день пребывания там Шейн был удивлен, наткнувшись в коридоре на алаага двенадцатого ранга, которого узнал. Чужак не обратил внимания на Шейна – что было вполне понятно. Но Шейн признал в том Отах Она, того офицера, который вместе с Лаа Эхоном рассматривал через полупрозрачное стекло Марию, заключенную в одно из помещений штаба в Милане. Двенадцатый ранг такого молодого офицера, как Отах Он, мог объясняться лишь тем, что его предназначали на высокий пост, – а следовательно, он являлся алаагским эквивалентом адъютанта Лаа Эхона. Что могло означать, что здесь находится сам Лаа Эхон, но, по крайней мере официально, его здесь не было.
Отах Он мог, конечно, – думал Шейн, идя по своим делам, – быть послан Лаа Эхоном для проверки состояния готовности этого нового Блока. Но на самом деле проверять здесь было пока нечего. Как алааги, так и люди были заняты операциями по организации Блока, еще слишком нового, чтобы получить из уже сформированных местных человеческих и алаагских офисов контроля информацию, необходимую для эффективной работы.
Шейн завершил беглый осмотр учреждения и вернулся в гостиницу, где его ждали не только Мария, но и Питер. Мария за три дня сообщила участникам местного Сопротивления, где можно найти ее с Шейном, и Питер прилетел в то же утро. Питер прибыл в тот момент, когда Шейн уходил в Губернаторский Блок, и у них не оказалось времени на разговоры. Неудивительно поэтому, что Питер буквально выпрыгнул из кресла, когда Шейн вошел в гостиную номера, где устроились Питер с Марией.
– Отлично! Ты пришел! – сказал Питер. – Мне надо обсудить с тобой пять-шесть неотложных вещей…
Он осекся.
– Что случилось? – спросил Питер.
Шейн увидел, что Мария тоже встала и озабоченно смотрит на него. Он был поражен и одновременно обеспокоен тем, что эти двое могут безошибочно читать по его лицу. Он с тяжелым чувством вспомнил те двадцать минут, которые провел в Блоке после встречи с Отах Оном, но он не вел длительных разговоров ни с кем из здешних сотрудников – людей или чужаков; и уж во всяком случае никто из них не видел его раньше и вряд ли они стремились разгадать выражение его лица.
Подумав хорошенько, он сказал себе: маловероятно, чтобы после двух лет приучения себя к скрытности в Доме Оружия он стал бы разгуливать по комнатам и коридорам местного алаагского учреждения с иным выражением лица, кроме непроницаемого, – и неважно, что увидели на его лице Питер и Мария, когда он вошел.
Он упал в кресло, уронив рядом плоский чемоданчик, в котором была одежда пилигрима.
– Ничего не случилось, – сказал он, уже не сомневаясь, что выражение его лица снова под контролем. – Что ты собирался рассказать мне?
Питер проницательно смотрел на него несколько мгновений, но поскольку Шейн не двигался, он пожал плечами.
– Помнишь, как я говорил тебе в прошлый раз, что слово «Пилигрим» произносится повсюду и что люди разных сословий начали носить плащи? – спросил он. – Ну так это продолжается – даже в большей степени, это похоже на лавину – то, как люди все больше привыкают к плащу и посоху. Они сейчас даже на совещаниях в учреждениях сидят в плащах, прислонив посохи к спинкам стульев!
– Отлично, – сказал Шейн.
– Фактически те люди, о которых я тебе говорил… – Питер вдруг осекся.
– Продолжай, – сказал Шейн и был удивлен, услыхав в собственном голосе нотку усталости. – Я думаю, здесь мы можем спокойно говорить. На этот раз я проверил.
– Люди в организации, о которой я тебе говорил, обдумывают изготовление отличительной модели плаща и посоха для продажи тем, кто хочет отождествить себя именно с Пилигримом…
– Прекрасно, – промолвил Шейн. – Пусть изготовят четыре миллиарда.
– Четыре миллиарда? – Питер уставился на него с неуверенной улыбкой. – Ты сказал – четыре миллиарда?
– Я и имел в виду четыре миллиарда, – сказал Шейн. – Это ведь приблизительное население Земли, верно?
– По-моему, ты шутишь… – сказал Питер. – Как это возможно – изготовить четыре миллиарда плащей? И что заставляет тебя думать, что каждый житель нашей планеты захочет носить такой плащ?
Он замолчал, продолжая пристально смотреть на Шейна.
– Ты серьезно? – спросил он наконец.
– Я серьезно, – сказал Шейн. Он заставил себя стряхнуть одолевавшую его усталость. Он плохо спал предыдущую ночь, его опять посетил кошмарный сон, который он не мог вспомнить при пробуждении. – Ладно. Я знаю, что они не смогут изготовить такое количество. Я понимаю, что они не в состоянии поверить в то, что каждый захочет надеть плащ. Но именно это должно произойти. Тебе лучше сказать им – просто ради факта.
– Господи! – вымолвил Питер.
Шейн, мучаясь угрызениями совести, понял, что Питер готов поверить в его не подтвержденные ничем слова. Шейну вдруг стало тошно оттого, что приходится все время вводить в заблуждение даже ближайших к нему людей; но при мысли о том, чтобы сейчас открыть рот и рассказать этим двоим всю правду, его решимость поникла и отступила.
– Неважно, – сказал он. – Что еще?
Питер продолжал говорить об организации. Профессиональная служба разведки и другие спецгруппы большого числа наций явно формируют сейчас всемирную сеть, в результате чего должна произойти встреча сил всех крупных стран, плюс правительств нескольких маленьких стран. Эти люди снова послали депешу, в которой умоляли Шейна встретиться с их представителями и обсудить план действий.
– …Они говорят, что такой обширной организации, как эта, пусть даже и хорошо скоординированной, невозможно работать вслепую, – закончил Питер. – Они встретятся с тобой на любых условиях. Они говорят, что люди, которые собираются встретиться с тобой, хорошо понимают, что может с ними случиться, попади они в руки алаагов после встречи с тобой, и они согласны пойти на этот риск ради такого совещания…
– Они поняли это неправильно, – сказал Шейн. – Я-то не хочу идти на риск. Их всегда много. Я – один, и я незаменим.
Последнее слово сильно отдавало горечью, но он выговорил его достаточно твердо.
– Скажи им, что у меня есть для них другое дело, – вымолвил он, – если уж они так жаждут присоединиться к нам.
– Они это, разумеется, выполнят, – сказал Питер. – Но что касается созыва этого совещания…
– Я уже сказал на это «нет» не один раз. Не хочу больше об этом говорить, – сказал Шейн. – Хотя, думаю, они смогут выполнить другую работу. Существует вероятность того, что Лаа Эхон скоро встретится с кем-то из алаагов очень высокого звания – и, может быть, эта встреча будет происходить прямо здесь, в Каире.
Он додумался до этого притянутого за уши варианта, отбросив все остальные приходящие на ум, в связи с присутствием Отах Она в локальном Губернаторском Блоке. Такое совещание, разумеется, было бы вполне оправданным – и без сомнения, все остальные алааги были бы приглашены из регионов, где Лаа Эхон запланировал или уже начал разворачивать новые Губернаторские Блоки. Было вполне вероятно, что такие командующие должны встретиться и что они встретятся, не приглашая Лит Ахна, чей ранг ставил его выше личного ознакомления с деталями проекта, переданного в руки подчиненного офицера.
– Такое задание сможет показать мне, насколько полезны эти люди, так сильно желающие встречи со мной, – вымолвил Шейн. – Посмотрим, смогут ли они узнать, где Лаа Эхон, если он не в Милане. Посмотрим, удастся ли им прояснить вопрос о присутствии там других алаагов такого же звания, и смогут ли эти люди установить аппаратуру для наблюдения за совещанием и записать для меня хотя бы звук – желательно, конечно, звук и изображение.
Он мрачно усмехнулся.
– Обсуждение будет проходить, разумеется, на алаагском, – добавил он. – Можешь сказать им, что я разрешаю им попытаться перевести то, что они запишут, прежде чем передавать мне.
Питер посмотрел на него со странным выражением на лице.
– Похоже, ты думаешь, что они не смогут найти никого для перевода, – сказал он.
– Только не для таких целей, – парировал Шейн. – Единственный, кто способен сделать что-то реальное при переводе переговоров на таком совещании, – это сотрудники Корпуса курьеров-переводчиков Лит Ахна; но даже лучшие из них смогли бы донести до вас лишь то, что сказано, а не подтекст, понятный нам – людям.
– А ты это можешь? – спросила Мария.
Она молчала все время с тех пор, как он вошел, поэтому звук ее голоса заставил его вздрогнуть. Он взглянул на нее, сидящую в кресле не далее двух метров от него.
– Да, – сказал он, – потому что я знаю нечто о внутренней политике алаагов, чего, думаю, не знает ни один другой переводчик из корпуса. Как бы то ни было, пусть эти твои люди из организации наведут справки и сделают, что возможно.
– Они это сделают, – сказал Питер. – У меня будет для тебя запись через несколько часов после такого совещания.
– Не будь столь уверен, даже если они решат, что смогут записать, – сказал Шейн. Усталость вздымалась в нем, подобно волне. – Есть такой прибор для уединения, которым пользуются алааги… но пусть все-таки попытаются. А теперь, что там у тебя еще за дела, о которых ты безотлагательно хотел со мной поговорить?
У Питера был мрачный вид.
– Они все касаются твоей встречи с людьми, о которой мы только что говорили.
– В таком случае, обсуждать их нет смысла, – проговорил Шейн. – Как бы то ни было, у меня для тебя есть еще одно поручение. Я хочу побеседовать с лидерами местного Сопротивления этого региона и всех следующих регионов, в которых окажусь.
– Ты не сделал этого в Милане, – заметила Мария.
– Это было моей ошибкой, – откликнулся Шейн. – Я придавал слишком большое значение отношению ко мне Маротты. И только когда встретил Иоганна… – Он повернулся к Питеру: – Это член группы миланского Сопротивления, который возил меня в Рим, – у меня возникла четкая идея по поводу моих дальнейших действий. Я буду говорить с участниками Сопротивления повсюду, куда поеду. Тебя здесь кто-нибудь знает? Можешь ты их собрать, чтобы они меня послушали?
– Я знаю, кого здесь можно попросить, – сказал Питер, – Думаю, они из кожи вон вылезут, только чтобы послушать тебя. Ты понимаешь, надеюсь, что некоторые из участников Сопротивления, с кем ты будешь беседовать здесь и в других местах, могут одновременно оказаться членами организации?
– Знаю, – сказал Шейн. – Я не беспокоюсь по поводу людей из организации, которые будут только сидеть и слушать меня. А теперь – что мне еще надо от людей Сопротивления: чтобы собрались вместе тридцать-сорок мужчин примерно моего роста, все одетые в коричневые плащи пилигримов – такого оттенка коричневого… – Он открыл свой кейс и вытащил плащ, потом передал его Питеру – Пусть он будет для них образцом, но верни мне его к завтрашнему вечеру. Скажем, тридцать плащей вроде этого и с посохами. И пусть одетые таким образом соберутся на месте, о котором я сообщу им через тебя.
– Для явления Пилигрима? – быстро спросил Питер. – Или какой-то демонстрации?
– Явление, – ответил Шейн. – Подробности, как обычно, буду держать при себе, если не возражаешь. Тебе надо будет организовать, чтобы они находились в месте, о котором я сообщу, в определенное время. Затем, через несколько минут после этого, они должны быстро образовать небольшую толпу, в которую я смогу влиться в своем коричневом плаще и с посохом и затеряться там. Они должны собраться в это время, потом разбиться на более мелкие группы по команде «разойтись» и все рассеяться в разных направлениях; я пойду в свою сторону, и меня не смогут выследить. Лучше всего, если они не будут знать, зачем их так одели и для чего они все это делают, – фактически лучше даже, если они будут не активными членами Сопротивления, а просто сочувствующими или же нанятыми на этот случай.
– Я могу предложить это местным жителям, – сказал Питер.
– Отлично, – сказал Шейн. – Теперь другой вопрос. Если я устно назову тебе перечень мест, сможешь ты их запомнить по порядку? Не хочу записывать.
– Смогу, – сказал Питер.
– Тогда хорошо. Следующие мои остановки – насколько мне сейчас известно – Москва, Калькутта, Бомбей, Шанхай, Пекин, Сидней в Австралии, Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу в Бразилии, Мехико-сити, Нью-Йорк и снова Дом Оружия. Этот перечень может быть в любое время изменен распоряжением Лит Ахна, но в его теперешнем виде определяет ряд дополнительных дел для людей, о которых ты говорил. Мне нужен транспорт – воздушный, наземный, водный, – ожидающий меня в состоянии готовности, если потребуется, в каждом из этих городов. Кроме того, эти люди должны связаться с участниками Сопротивления в каждом из этих городов и помочь привлечь из пригородных областей других лидеров Сопротивления с тем, чтобы я поговорил и с ними.
– Им не понравится идея о том, чтобы подготавливать транспортировку людей, с которыми ты хочешь встретиться, в то время как ты не желаешь встречаться с ними, – заметил Питер.
– Ничего не поделаешь, – проронил Шейн. – Моя жизнь тоже идет не совсем так, как мне хотелось бы.
– Я просто не могу понять, почему ты собираешься сотрудничать с любителями, когда есть профессионалы, стремящиеся к совместной работе, – сказал Питер. – Действительно не могу.
– Потому что любители просто хотят видеть планету свободной, – парировал Шейн. – Профессионалы тоже хотят этого, но и чего-то еще для себя.
– Некоторые из них – возможно, – согласился Питер. – Но их должно быть много, чтобы…
– Даже одного будет более чем достаточно, – сказал Шейн. – Неужели ты не понимаешь, что, появись хоть один, кому мы не сможем доверять, и все затеянное нами с грохотом провалится, когда этот человек решит действовать в одиночку ради собственной выгоды?
Питер открыл было рот, но тут же снова закрыл.
– Кроме того, – продолжал Шейн, борясь со следующей волной усталости, – для профессионалов есть много дел. Я рассчитываю, что они организуют – и приведут в движение, когда я дам команду, – армию, состоящую из части этих четырех миллиардов, одетых в плащи пилигримов и несущих посохи. Питер вдруг нахмурился.
– Ты хочешь сказать… – начал он и осекся. – Тебе известен какой-то способ превращения посохов в оружие?
Шейн рассмеялся… и смеялся до тех пор, пока сам не стал различать в своем смехе истерических ноток и усилием воли остановил себя.
– Верно, – сказал он, – посох станет оружием. Дело в том, что он уже оружие. Если не считать этой последней поездки с Марией в Дом Оружия, я каждый день как минимум по часу отрабатывал боевые приемы с посохом. Существует около полудюжины различных школ боевых искусств с использованием посоха – если не веришь мне, возьми как-нибудь свой посох и испытай меня.
Питер воззрился на него с озадаченным видом.
– Но такое его применение – это, конечно, не то, что ты задумал? – спросил он. – Притом разве ты не говорил нам в Лондоне, что последнее, что стоит делать, это встречаться с пришельцами лицом к лицу, стенка на стенку, и надеяться на победу?
– Именно это я и говорил, – ответил Шейн. – Я не говорил, что нам не придется сойтись с ними в открытом бою и понести потери убитыми и ранеными в несколько миллионов для того только, чтобы доказать им, что мы не намерены шутить.
Он невесело рассмеялся при взгляде на лицо Питера.
– Ты думаешь, дойдет до этого? – спросил Питер после долгого молчания.
– Вполне возможно, – ответил Шейн. – Ты что – считал, что я предлагаю вам бескровную победу?
Питер уставился на него.
– Господи, помоги! – произнес Питер. – Думаю, да. Он рухнул в кресло с застывшим лицом. На лбу его и вокруг рта обозначились складки, которых Шейн не замечал раньше. Шейн почувствовал неожиданный укол вины и вместе с тем сочувствие к этому человеку. Потом последовал приступ гнева из-за того, что эти эмоции проснулись в нем только потому, что Питер не обдумал ситуацию до конца со всеми неизбежными последствиями – как для самого Питера, так и для ему подобных.
– Что ж, теперь ты знаешь, – хрипло сказал он англичанину.
– Понимаешь, он всего-навсего человек! – обратилась Мария к Шейну. Ее голос и глаза выражали гнев.
– Полагаю, да, – устало произнес Шейн. – Но тигр на дороге – это тигр на дороге. Нельзя просто желать, чтобы он исчез. Послушай, Питер, тебе лучше бы заняться организацией этой команды фальшивых Пилигримов для меня.
– Когда они тебе понадобятся? – голос Питера был отстраненным.
– Завтра к вечеру, – ответил Шейн. – Свяжись со мной, как только будет возможно, и я назначу время встречи.
– Прекрасно. – Питер поднялся из кресла чуть с трудом, как немолодой человек. – Думаю, что перезвоню тебе через час или два.
– Хорошо. – Шейн проиграл мгновенную схватку со своей совестью и закончил: – Я ошибался по поводу надежности общественных таксофонов и прослушивания номеров в гостиницах. Когда будешь звонить мне, говори так, как будто мы договорились завтра пообедать.
Питер кивнул.
– Тогда до свидания, – сказал он Марии, выходя вон. Когда дверь за ним закрылась, Шейн повернулся, чтобы посмотреть на Марию – она все еще была сердитой.
– Ты слишком многого ждешь от других людей, – сказала она.
– Возможно, это и так, – утомленным голосом отозвался он и, поднявшись на ноги, тяжелой походкой направился в спальню. – Мне надо немного поспать.
На следующий день, сразу после двух часов пополудни, Шейн сошел с автобуса на круглой площади, перед главным входом, прорезающим внешнюю стену цитадели, и обрадовался, увидев фигуры в коричневых плащах и с посохами, как и он сам, стоящие или прогуливающиеся вблизи входа. Несмотря на относительно небольшое их число среди обычно одетых людей, они не выделялись на фоне темно-желтой стены в своих песочного цвета одеяниях. Толпа на площади была немногочисленной. Он пересек улицу, направляясь к стене справа от входа.
Здесь, около столь политически незначительного сооружения, так же как и в Риме, не было верхового алаагского охранника. Цитадель в Каире была сооружена Саладином в 1176 году по христианскому летосчислению; однако эта дата была позавчерашним днем по меркам алаагской истории. У входа, однако, стоял часовой полиции – это был человек в синей униформе с автоматом на ленте через плечо. Двигаясь вправо, пока не оказался под прикрытием одной из круглых башен, примыкающих ко входу, Шейн повернулся лицом к стене.
В этот раз его намерения были столь же бесхитростны, как и его действия. Уголком глаза он увидел одетых в плащи фальшивых Пилигримов, начавших собираться в толпу на автобусной остановке, и достал из-под плаща режущий инструмент – эквивалент того, что видел у женщины из Службы эксплуатации в Доме Оружия, тот самый, что выкрал из арсенала алаагского штаба в Риме.
С того времени он экспериментировал с инструментом и обнаружил, что глубину резки можно изменять, что было хорошо, поскольку инструмент, вероятно, мог пропилить насквозь стену перед ним. Уходя из отеля, Шейн настроил инструмент на глубину в один дюйм. Включив его сейчас, он сделал в стене пропил, образующий контур Пилигрима с посохом в руке. Потом развернулся и, снова спрятав инструмент под плащ, не спеша пошел к толпе одетых в плащи людей на автобусной остановке.
Он прошел примерно треть расстояния, когда услыхал позади голос, выкрикивающий что-то. Он рассчитывал на такую замедленную реакцию людей. Инструмент при работе был бесшумным, и пропил был виден на фоне стены только благодаря теням от его глубины. Теоретически большинство смотрящих на фигуру людей вряд ли связали бы ее появление с ним – еще меньше, чем с любым участником этой сцены, одетым пилигримом.
Но он недооценил впечатление, которое произведет эта фигура, вместе с тем обстоятельством, что он единственный не обернулся, чтобы посмотреть, а продолжал удаляться от стены. Он понял свою ошибку, увидев, как взгляды всех стоящих перед ним людей поворачиваются в его сторону – и как охранник бегом огибает закругление здания, держа автомат наготове. Он уставился на выпиленную в стене фигуру, затем его глаза, как глаза остальных, повернулись к Шейну.
Вдруг, к полному ужасу Шейна, все вокруг него, включая охранника и более половины ненастоящих Пилигримов на автобусной остановке, начали падать на колени, склоняясь перед ним.
Шейн ощутил внезапную дурноту. С неожиданной болью вспомнился ему Иоганн.
– Встаньте! – дико закричал он им по-арабски. – Никогда не коленопреклоняйтесь передо мной! Вы меня слышите? Вставайте, вставайте!
Постепенно люди начали подниматься на ноги. Шейн заставил себя спокойно продолжать идти вперед, а встающие люди скрывали его от взоров охранника.
Дойдя до автобусной остановки, он смешался с толпой стоящих «Пилигримов».
– Теперь уходите! – приказал он им. – Расходитесь! В разные стороны!
Они немедленно подчинились ему, расходясь во всех направлениях, но только не назад, в сторону цитадели. Он сам продолжал огибать центральную площадь в поисках Питера и какого-нибудь транспорта. Он собирался так и идти, пока не выйдет из поля зрения людей позади, но увидал несколько помятый четырехдверный «шевроле», медленно едущий по улице в его сторону; за рулем была почему-то Мария.
Автомобиль поравнялся с ним. Питер распахнул заднюю дверь, и Шейн с готовностью вскочил в жаркий затененный салон. Перегнувшись через него, Питер захлопнул дверь, и Мария погнала машину прочь от цитадели.
– Что ты здесь делаешь? – закричал Шейн ей в затылок. Он был ужасно зол на нее. После всего, что он сделал, чтобы защитить ее и спасти ей жизнь, ввязываться в нечто подобное…
– Кто-то выдал тебя, – сказал сидящий рядом с ним Питер. Английский акцент делал его тон несколько актерским и нереальным. – Твой шофер услыхал об этом и отступился. Я не был уверен, не окажется ли у них мое описание, поэтому пришлось уйти в тень. Мы узнали об этом в последний момент, и не было времени искать другого водителя, которому можно доверять. Кто-то другой должен был вести машину, чтобы я оставался в тени сзади, – а рядом была только Мария.
Шейн вдруг присмирел.
– Мария… – сказал он. – Прости.
– За что? – весело бросила она через плечо.
– Тебе бы лучше сейчас скинуть эту одежду, чтобы обезопасить нас на случай, если нас остановит полиция, – проговорил Питер.
– Полиция? А как насчет связей этих людей, о которых ты так много рассказывал? – рассвирепел Шейн. – Неужели они не могут помочь в подобной ситуации?
– Уже помогли, – ответил Питер. – Один из их людей в полиции притормозил всю процедуру, когда поступило сообщение о твоем посещении цитадели. В противном случае тебя бы ожидала здесь небольшая армия полицейских. Как оказалось, приказ вышел с небольшим опозданием – благодаря этим друзьям, с которыми ты не хочешь разговаривать.
– Если только не один из них выболтал, что я буду там, – сказал Шейн.
– Они могли догадаться об этом, – сказал Питер, – Знали только мы с Марией. Ты просил, чтобы даже ненастоящие Пилигримы не знали, зачем их собрали там…
Он оборвал свою речь так внезапно, как будто фразу обрубили.
– Может, это был я, – неожиданно с горечью произнес он. – Не нужно обладать богатым воображением, чтобы сообразить, для чего может понадобиться поддельная толпа Пилигримов. Местное Сопротивление здесь похоже на европейское. Люди всевозможных вероисповеданий и политических взглядов, работающие вместе. Один из них мог быть агентом из полиции или иметь собственную причину желать, чтобы тебя поймали.
– В таком случае, – сказал Шейн, – ошибка моя, а не твоя, что я попросил привести толпу людей в плащах. Как бы то ни было, вопрос заключается в том, почему кто-то из Сопротивления хочет выдать меня.
– Как сказал Питер, – заговорила Мария с переднего сиденья, не поворачивая головы, – один из участников местного Сопротивления мог оказаться полицейским агентом – даже один из переодетых людей мог им быть.
Ее голос неожиданно изменился.
– Впереди пост дорожной полиции, – сказала она.
– Все нормально. На мне нет плаща. – Шейн спрятал плащ себе под ноги. – Когда нас остановят, дайте мне с ними поговорить.
Мария поставила машину в очередь за теми, которые уже были остановлены полицией.
– Нет, нет! – проговорил Шейн, – Езжай в голову колонны. Постарайся встать на первое место…
Произнося это, он перелез через Питера, чтобы оказаться на другой стороне сиденья. Потом опустил окно как раз в тот момент, когда к ним подбежал полицейский с пистолетом в руке.
Высунувшись из окна, Шейн помахал раскрытым бумажником и прокричал по-арабски:
– В чем дело? Вы что – не видите, что я еду по поручению хозяев? Вы разве не знаете, как выглядит официальный пропуск? Я не могу терять здесь время. Пропустите!
Подошедший к ним офицер полиции уставился на сверкающий трехмерный прямоугольник с фотографией Шейна и несколькими строчками записи алаагским шрифтом. Пока офицер смотрел, строчки исчезли и преобразовались в арабский шрифт.
«ЭТОТ ЗВЕРЬ ПРИНАДЛЕЖИТ К СКОТУ ПЕРВОГО КАПИТАНА ЛИТ АХНА, ПЕРВОГО РАНГА. ВЫ ДОЛЖНЫ СОДЕЙСТВОВАТЬ ЕМУ, А НЕ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ ВО ВСЕХ СЛУЧАЯХ».
Полицейский заморгал, вытаращил глаза и повернулся, подзывая кого-то – видимо, начальника дорожного поста. Подошел опрятно одетый офицер с маленькими усиками и уставился на непрезентабельный автомобиль, а потом на пропуск. На его лице читались все его мысли. Он нерешительно колебался между раболепием и авторитарной подозрительностью.
Потом лицо его нахмурилось. Он явно выбрал последнее из двух.
– Как вы приехали на этом? – набросился он на Шейна.
– Мне некогда тратить на вас время! – огрызнулся в ответ Шейн и неожиданно перешел на алаагский. – Подчиняйтесь! Вы меня слышите? Подчиняйтесь!
Офицер, возможно, никогда в жизни не видел такого типа пропуска, какой был у Шейна, хотя наверняка слышал о таких. И само собой, он не говорил по-алаагски и не понимал этого языка – за исключением одного сочетания звуков, знакомых любому, кому по роду деятельности приходилось общаться с чужаками, – и это был алаагский приказ «подчиняться».
Выражение его лица изменилось. Он взял под козырек и отступил назад. Мария проехала через брешь в дорожном пикете и выехала на свободную дорогу.
•••
Глава двадцать вторая
•••
Он в ужасе проснулся. В первый момент реальность темноты вокруг него и остатки сна так смешались, что он не отличал одно от другого. Это был тот самый сон, который снился ему уже несколько месяцев и который он не в силах был вспомнить после пробуждения; но почему-то в эти первые несколько секунд он понял, что на сей раз вспомнит его. И действительно вспомнил.
И вот он пришел в себя, лежа в постели и исступленно прижимаясь к Марии, которая в ответ обнимала его. В темноте ее не было видно, но он представлял ее лицо мысленно и знал, что это было одно из тех лиц, которые он видел во сне на некотором расстоянии от наконечника своего копья. Он вспомнил и другие увиденные там знакомые лица. Его тело было липким от пота, и он слышал гулкие удары своего сердца.
Позже, когда до него наконец полностью дошло, что он находится в реальном мире, он расслабился со вздохом облегчения, разжал судорожные объятия и откинулся назад, на спину, уставив глаза в темноту, скрывавшую потолок спальни.
– Со мной это снова случилось, – глухо произнес он. – Правда?
– Все хорошо. Все хорошо… – Голос Марии бормотал что-то ему в ухо, и она продолжала обнимать его. Тогда он понял, что она говорила с ним и утешала его все время, пока он выходил из этого ночного кошмара.
– На этот раз я вспомнил, – обратился он к ней и к потолку. – Это был тот самый сон, что и всегда, но на этот раз я вспомнил его весь.
В темноте стало тихо. Потом Мария прошептала:
– Ты хочешь мне рассказать?
– Я был в доспехах, – начал он. – Была темная, холодная ночь. Ветер сбивал языки пламени. Мы все были в доспехах, верхом на лошадях, с копьями, мечами и булавами. И мы жгли деревню и убивали людей, у которых были только заостренные, закаленные в огне колья вместо копий и не было доспехов. Они не могли устоять против нас. Мы убивали… и поджигали их построенные из валежника хижины. Мы убивали мужчин, женщин и детей при свете горящих хижин, проезжая между них верхом, и ни один из нас не был ранен, не был даже оцарапан…
Его голос сник. Одной рукой он провел по ее обнаженной руке до плеча и неловко похлопал по нему.
– Дай мне выйти. Мне надо принять душ.
Она выпустила его. Оказавшись на ногах, он увидел, что комната не полностью погружена во тьму. Призрачное освещение ночного города проникало сквозь прямоугольники толстых штор, и это позволило ему рассмотреть очертания комнаты и двери в ванную комнату. Что это за город? Сейчас ему никак было не вспомнить. Он пошел в сторону двери в ванную, вошел, закрыл за собой дверь и нащупал на стене выключатель. Загорелся свет, ослепляя его.
Под сильной струей горячей воды из душа он начал по-настоящему просыпаться. Тепло низвергающейся на него воды окутывало его, становясь теплом самой жизни и вытесняя холод полусмерти сна. Мозг его начал работать. Пекин в Китае – вот где он сейчас находится; слово непривычно звенело в памяти, потому что сначала он привык называть этот город «Пейгин». В восточных языках он путался как иностранец, хотя природные способности позволили ему освоить на низком уровне мандаринское наречие китайского языка и на уровне англо-китайского гибридного языка – несколько других китайских наречий и восточных языков. Он достаточно свободно говорил с членами Сопротивления в Шанхае, когда довелось с ними встретиться.
Мысль об этом вызвала поток воспоминаний о таких встречах, не только с людьми в Шанхае, но и с другими восточными смуглыми и светлокожими людьми, с которыми он говорил со времени первой встречи с группой Питера в Лондоне. Казалось невероятным, что прошло больше одиннадцати месяцев с того момента, как он впервые увидел Марию через видовой экран алаагского штаба в Милане. Большую часть этого времени – последние десять с лишним месяцев – он был занят инспекцией Губернаторских Блоков; а тем временем зима перешла в лето, а потом снова в зиму в северном полушарии. Здесь, в Пекине, в настоящее время было межсезонье – комфортные дневные температуры с чуть более прохладными ночами.
Со времени встречи в Лондоне он общался со многими другими лицами в совершенно различных условиях, начиная от роскошных апартаментов и кончая сооружениями из картона и тряпья. Эти лица стали реальными и неповторимыми, как Иоганн вдруг стал реальным. Каждый из этих людей превратился в особую человеческую вселенную, связанную узами с братьями, сестрами, отцами, матерями, детьми, – каждый с морем возможностей и жизненного опыта, хороший и дурной, счастливый и несчастный. Каждый был чем-то большим, нежели одним из скотов, которого можно безжалостно послать на бойню, не думая о том, что может значить для него жизнь.
А между тем его собственная роль изменилась – как изменился и сам мир, даже за эти месяцы, пока он путешествовал по нему. Слово Пилигрима пронеслось по земному шару подобно греческому огню.
Теперь плащи и посохи можно было увидеть повсюду. Он больше не устраивал «явлений» Пилигрима в каждом городе. За него это делал кто-то из членов Сопротивления – при содействии группы Питера, организации, сформированной из бывших разведок национальных армий, подразделений секретной службы и тому подобного.
Он привык считать эти последние группы профессионалами, а борцов Сопротивления – любителями. Мало-помалу две эти группы стали сливаться в одну, несмотря на его твердый неизменный отказ встречаться с профессионалами. И все же профессионалы могли быть чрезвычайно полезны – да так оно и было. Постепенно они проделали себе путь в сферу действий любителей и способствовали его деятельности как Пилигрима. Без сомнения, как он допускал, они еще давно внедрили несколько своих людей на его собрания с любителями и столь же часто общались с ним, как было разрешено людям Сопротивления.
Но именно в любителях искал он душевную опору. Постепенно он открывал в них все более неповторимые и бесценные личности, товарищей по оружию. В сущности, эта трансформация, начавшаяся, как он полагал, при общении с Иоганном в их поездке в Рим, корнями уходила гораздо дальше, к Марии и даже Питеру, как он только что понял. Теперь всех их объединяло одно общее дело, как друзей; и их ряды умножались на сотни и тысячи, возможно даже миллионы, ежедневно. Они надевали форму Пилигрима и публично объявляли себя оппозицией алаагам.
Казалось, он вытащил ветку с заснеженного склона и необдуманно вызвал лавину. Алааги были в основном безразличны к личной жизни скота, но не настолько. Не могли они также проигнорировать столь заметную перемену. Еще через несколько недель он снова встретится один на один с Лит Ахном, и Лит Ахн захочет узнать, что затевается среди зверей.
Ему представилось множество убитых тел, наподобие тех, что он убивал сам и видел поверженными от руки других в своем сне; и он задрожал, даже под горячей струей душа, при мысли о тяжести и окоченелости будущих трупов, которые были сейчас живыми существами. Он не в силах был этого вынести – и в то же время ничего не мог поделать, чтобы остановить начатое им. Совершалось невозможное. Он затеял все это и был сейчас в той же степени пленником неумолимой движущей силы, как и все остальные. Четыре миллиарда людей, выступающих против цитаделей расы, способной уничтожить их одним дуновением, выступающих против этой чудовищной силы всего лишь с деревянными палками в руках, были смехотворны, до горечи смехотворны. И он был причиной всему.
Его охватило отчаяние. Он снова и снова пытался найти какой-то реальный выход или даже некий трюк, который позволил бы восстанию людей показать свою силу, что заставило бы алаагов пойти хотя бы на малейшие уступки для того, чтобы избежать этого восстания или подавить его… его мозг снова и снова возвращался к безумной надежде и неоспоримым вещам. Этот путь мог привести только к гибели.
Он не мог больше выносить этот невозможный груз лжи. Что-то в нем сломалось в то время, когда он видел свой последний сон; и вот произошел этот провал, воспринимаемый им почти как физический сбой в нем самом. Он больше не мог бороться с этим. Как приговоренный узник, направляющийся к месту казни, он выключил душ, вытерся, выключил свет в ванной и пошел в спальню, ощупью находя путь к кровати и усаживаясь на ее край. Потом уставился в темноту, туда, где лежала Мария.
Из темноты кровати протянулась теплая рука и сочувственно легла на его бедро.
– Как ты? – тихо спросила Мария.
– Нормально, – ответил он; голос казался слабым и отдаленным даже для собственных ушей. – Да, я в порядке. Она ничего не сказала, но он почувствовал ее недоверие. Во всяком случае, он больше не мог ей лгать.
– Что ты слышала, когда я спал? – спросил он.
– Как обычно, – ответил ее голос. – В том, что ты говорил, не было большого смысла.
– Говорил? – повторил он. – Признайся, Мария. Я не просто разговаривал во сне, верно? Я кричал.
– Да, – сказала она, сдерживая дыхание. Она тоже не могла ему больше лгать.
– Я всегда кричу, когда вижу эти сны, правда? – сказал он. – Что было на этот раз?
– Что оно слишком большое. Слишком большое. Ты, не переставая, выкрикивал эти слова, снова и снова.
– Да, оно большое, – вымолвил он.
Он заморгал. Он вдруг почувствован, что у него мокрое лицо. Он поднял руку и ощутил, как слезы льются у него из глаз и тихо сбегают вниз по щекам. Он вытер слезы ладонью, но это было бесполезно, поскольку появлялись новые. Он оставил это занятие и уронил руку.
– Мария, – начал он, – я рассказывал тебе про бабочку?
– Ты никогда не рассказывал много, – ответил ее голос – И ничего о себе.
– Верно. Я рассказал Питеру, – согласился он. – Но я и ему всего не рассказал. Сейчас расскажу тебе.
И он рассказал ей. О бабочке, и об отце и сыне алаагах, и о человеке из Аалборга в Дании, которого подвесили на крючьях. Он рассказал ей об этом все, включая то, как выпил нелегальный самогон, как дрался с бродягами и нацарапал изображение Пилигрима на стене под крючьями, на которых висело мертвое тело.
Она молчала. Он рассказал ей о том, как, находясь в миланском штабе, увидел ее в тот первый раз через видовой экран. Он рассказал ей о том, как потом вышел и сделал из себя приманку для отвлечения алаагов, и о разговоре Лаа Эхона с Отах Оном о ней.
– …Все началось с того первого раза, когда я увидел тебя через видовой экран, – сказал он. – Я не мог допустить, чтобы ты осталась у них. Позже я стал думать о том, что такое опять может с тобой произойти, когда меня не будет рядом, чтобы помочь; и я решил, что должен вызволить тебя оттуда в какое-то более безопасное место. Я решил, что для тебя единственный способ спастись – это оказаться под защитой Лит Ахна и моей, и единственный путь сделать это – включить тебя в корпус и купить твою безопасность путем сдачи алаагам людей из Сопротивления, которых я мог бы найти с твоей помощью. Я хотел сказать, будто именно ты была одной из них, помогла мне в их поиске. Это был всего лишь способ решения проблемы. Потом я понял, что люблю тебя, и понял, что значит предать людей, которых знаешь. Только теперь это дело с Пилигримом вышло из-под контроля, и нет способа остановить то, что я начал. Это все ложь, Мария, и всегда было ложью. Те средства, которые, как я говорил, могут сработать против алаагов, не сработают; и я знал это с самого начала. Он умолк.
– Повтори это. – Ее голос шел к нему из темноты.
– Повторить? – Он вглядывался в полумрак.
– Ты никогда до сих пор не говорил, что любишь меня. Хочу услышать эти слова еще раз.
– Я люблю тебя, – произнес он.
– И я тебя люблю, – ответила она.
– Ты что – не понимаешь о чем я говорю? – Ему нужен был свет, чтобы разглядеть ее лицо, и в то же время он был рад, что света нет и она не увидит его. – Я предатель, Мария. Я шпион. И я трус. У меня никогда не было смелости, как у всех тех, кто пошел в Сопротивление, зная, что рискует жизнью. Во мне есть все то, о чем подозревали люди вроде Джорджа. Я делал все это для себя, только чтобы ты была со мной в безопасности. Чтобы добиться этого, я собирался сдать твоих друзей алаагам и на милость Внутренней охраны.
– Нет, – сказала Мария. – Ты бы не сделал такого.
– Сделал бы!
– Но сейчас ты этого не делаешь, – сказала Мария. – Разве ты не понимаешь, что, рассказывая мне все, ты делаешь это невыполнимым?
Ему это не приходило в голову. Но разве это имело сейчас значение?
– Неужели ты не понимаешь? – сказал он. – Как бы то ни было, разницы никакой, потому что дело Пилигрима вышло из-под контроля. Теперь это сокрушительная сила. Я не могу его остановить. А все они абсолютно уверены в сказанном мною: если весь мир поднимется против алаагов, то алааги отступятся и уйдут прочь, оставив нашу планету в покое. Но это неправда; и я знал, что это ложь, с самого начала. Только сейчас никто не в силах это остановить – даже я.
– Ты уверен? – спросила Мария.
– Конечно, уверен. Алаагский образ мышления никогда не даст им уступить любому давлению со стороны зверей, какими они нас считают. Они бы скорее умерли – но им нет необходимости умирать. Умирать будем мы. Весь мир будет испепелен вместе с человеческой расой.
– Тогда должно быть другое решение. Тебе надо подумать о нем.
– Что я, по-твоему, делаю целыми неделями?
– Подумай еще.
– Но думать больше не о чем! Ты не понимаешь. Ответа нет – никакого!
– Милый, – сказала она, протягивая из темноты руку и нежно кладя ее ему на колено. Он подпрыгнул, как будто его кольнули ножом.
– Как ты можешь прикасаться ко мне, зная о том, что я собирался сделать? Зная о том, на что я был способен?
– Тише, – сказала она. – Я же сказала, что ты ни за что этого не сделал бы, и ты действительно не сделал. И ты можешь придумать средство выполнения того, что обещал, если постараешься.
Он пожал плечами в темноте, сердясь на свое бессилие.
– Как бы заставить тебя понять… – начал он.
– Нет, – прервала она его. – Дай мне помочь тебе разобраться. Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Маленьким мальчиком ты остался один с людьми, которым был не очень-то нужен, и ты рос, пытаясь сделать из минуса плюс, говоря себе, что это только доказывает твою неповторимость, что было хорошо, поскольку ты не хотел иметь рядом людей. Но на самом деле ты этого хотел, но продолжал и продолжал отрицать, а в душе не переставал надеяться, что где-то есть люди, с которыми ты мог быть близок, люди, которым ты мог принадлежать и на которых мог быть похожим. Но ты так и не нашел их, и затем пришли алааги.
Она умолкла. У него почему-то не находилось слов, чтобы сказать, что она не права.
– Понимаешь? – продолжала она. – Тебе не удавалось найти никого, похожего на себя, среди людей, поэтому подсознательно ты пытался быть алаагом. Ты нашел в них качества, которые тебе нравились. И ты чувствовал себя равным им, вопреки тому, что знал о них, потому что всегда быстро соображал и у тебя бывал готов удовлетворяющий их ответ. Ты привык говорить нужные вещи и научился обращаться с чужаками; и в конце концов ты узнал их лучше, чем любой человек, – возможно, даже лучше, чем они знают себя в некоторых отношениях.
Она снова помолчала. Он сидел на том же месте, а ее слова продолжали звучать в его голове.
– Может быть… – вымолвил он наконец. – Но мое понимание их сути не изменяет того факта, что они способны не колеблясь испепелить этот мир. Мы не говорим о мелочах, мы говорим о главном – одном большом несчастье, в котором окажется каждый на этой планете из-за произнесенной мной лжи.
– Нет, мы говорим не о том, – возразила она. – Мы говорим об алаагах и их менталитете. Ты человек, и ты знаешь, что и как думают люди. Ты любишь человечество, хотя никогда не признаешься себе в этом, поэтому ты и смог подсунуть им историю о том, как избавиться от алаагов. Тебе нравятся алааги – да! Я понимаю, что ты их ненавидишь, но в то же время некоторые из них тебе нравятся, например Лит Ахн. Или, скажем, ты восхищаешься ими, если тебе претит слово «нравится». И поскольку они тебе нравятся, ты их понимаешь, раз ты их понимаешь, то сможешь придумать способ прогнать их отсюда. Ты сможешь, Шейн!
– Не могу, – хрипло произнес он. У него было такое чувство, будто его поймали и сделали навеки недвижимым, каким предстал в воображении Адты Ор Эйн сын ее и Лит Ахна в руках врагов. Теперь он понимал, почему тот образ на экране так сильно потряс его. Он сам был похож на него. Заключенный в окаменелую смолу своего одиночества, навсегда удаленный от внешнего мира, беспомощный.
– Нет, ты можешь. – Ее голос напоминал звук тихого, но настойчивого дождя, барабанящего по холодной прозрачной оболочке, в которую он был заключен, как пленник. – Ты пытался изжить в себе человеческое и любить алаагов, но у тебя не получилось. Теперь единственное, что надо сделать, – это признать, что ты наконец осознал свою любовь к человеческому в себе и совершенно отказаться от алаагской половины. Ты тот Человек, который находит ответы. Найди ответ сейчас. Ты можешь.
– Но ответа нет.
– Должен быть, иначе ты бы не допустил, чтобы так далеко зашло с символом Пилигрима. Ты просто не хочешь признаться, что решение есть, потому что точно так же, как на самом деле ты не хотел предавать людей алаагам, так и не хочешь сделать с алаагами то, что может быть сделано, – и ты это знаешь.
– Что заставляет тебя предполагать такие безумные вещи? – без выражения спросил он. – Нет средства изменить теперешний ход вещей. Говорю тебе, его нет.
– Но он должен найтись, – настаивала она. – И ты можешь найти его – он спрятан в чем-то, что ты знаешь об алаагах. Он должен быть. И все, что тебе надо сделать, это найти его.
Он не ответил ей.
– Почему бы тебе не попытаться сейчас уснуть, – сказала она. – Может, ответ придет в добром сне вместо кошмара. Уже почти утро, но тебе сегодня никуда не надо идти, если только сам не захочешь. Ложись и постарайся уснуть. Я буду здесь с тобой.
Он покачал головой.
– Нет, – вымолвил он. И поднялся на ноги.
– Не могу сейчас спать, – сказал он. – Мне нужно вставать. Хочу немного прогуляться.
– Ну хорошо, – сказала она все так же мягко. – Иди прогуляйся. Буду ждать тебя здесь.
•••
Глава двадцать третья
•••
Шейн оделся, но в не плащ пилигрима, а в повседневный костюм, засунув в карман личный пропуск, с помощью которого они прошли полицейский пикет в Каире и который позволит избежать столкновений с представителями власти на улицах. Он спустился вниз на лифте и попал в широкий сверкающий вестибюль.
Вестибюль был пуст, если не считать заспанного клерка, который тупо взглянул на Шейна, когда тот проходил мимо него в сторону вращающихся стеклянных входных дверей. В конце концов клерк, видимо, решил, что раз этот уроженец запада выходит, то он, по-видимому, достаточно знает улицы, чтобы в столь поздний час самостоятельно позаботиться о себе. Как бы то ни было, в обязанности персонала за стойкой не входило предупреждать гостей по собственной инициативе.
Шейн почти не заметил клерка. В тот момент он едва бы заметил ураган, проносящийся в полуквартале от него. Он был одурманен мыслью о том, что рассказал Марии самое худшее из того, что можно было рассказать о себе, и что она – невероятно – не отшатнулась немедленно от него в отвращении.
На улице прохладный воздух овеял лицо и руки Шейна; никого не было видно. Рассвет еще не наступил, но серый свет от серого неба слабо освещал пустые тротуары и молчаливые фасады зданий. Алааги, время от времени совершавшие странные вещи и никогда не объяснявшие своих действий, буквально сровняли с землей часть делового центра Пекина и на сетке прямых улиц настроили множество отелей, магазинов, аптек и других учреждений сферы обслуживания для иностранных посетителей. Они сделали то же самое во всех больших городах от Калькутты до западного побережья Северной Америки, включая такие невероятные места, как Сидней, Гонолулу, Гавайи, где сметенные с лица Земли здания были практически неотличимы от тех, которыми их заменили.
Улицы были пустынны – вот о чем клерк мог бы предупредить уходящего постояльца, надумай он сделать это. Но в случае с Шейном предостережение было лишним. Алааги в ходе своей жесткой антикриминальной кампании деспотично постановили, чтобы на улицах таких кварталов, как этот, не было несанкционированного движения между полуночью и шестью часами утра. И действительно, через пару кварталов перед Шейном предстала женщина в униформе со сжатым кулаком согнутой в локте левой руки, что являлось введенным алаагами международным жестом востребования личных документов.
Шейн достал свой пропуск. Женщина быстро кивнула и отступила в сторону. В последующие несколько минут его останавливали и проверяли еще два раза.
Но он столь же мало отдавал себе отчет в этих паузах в своей прогулке, как и во внимании к себе со стороны служащего при выходе из отеля. Он не сомневался, что останавливающие не станут его задерживать, и его мысли были слишком заняты другим, чтобы обращать внимание на этих людей.
Невероятно было, что Мария так хорошо его понимает и знает о нем гораздо больше других – больше, чем он сам знает о себе, – проведя с ним совсем мало времени. Как она смогла так изучить его? Единственные знакомые с Шейном люди, с которыми она встречалась во время пребывания с ним в Доме Оружия, были членами корпуса – и большую часть этого времени она проводила одна в своей комнате.
Или не одна? Разумеется, были какие-то посетители. Он это помнил. Но она в подобных случаях мало говорила, предоставив ему возможность вести разговор, о чем он ее просил из опасения, что она допустит какую-нибудь оплошность. Остальную часть времени, в его отсутствие, она была одна.
Или все-таки не одна? В корпусе она вызывала большое любопытство, и он вспомнил, что действительно приходило много посетителей. Марика, лишившаяся своей комнаты, заходила несколько раз под предлогом потерянных мелочей, возможно, забытых во время переезда. Мария часто болтала с ней – больше, чем с другими гостями.
Ничто не мешало Марике прийти в гости, когда Шейн бывал на службе и Мария оставалась одна. Или прийти кому-то другому, пока его нет. Мария никогда не говорила ни о каких посетителях; но если уж она собиралась выведать о нем, то, вероятно, не хотела, чтобы он узнал об их посещениях.
Она, в сущности, могла многое узнать у таких людей. В целом члены корпуса были умными и восприимчивыми. Они, без сомнения, заметили в нем многое, и это дало Марии возможность сделать свои выводы.
Но даже при наличии исходной информации она должна была обладать аналитическими способностями настолько развитыми, каких он не встречал ни в ком, кроме себя самого; а в его случае именно абсолютный и грубый инстинкт самосохранения позволил ему сделать то, что он совершил. Ее способность должна происходить из других источников.
Каковы бы ни были эти источники, она оказалась права во всем, что сказала ему, – не считая, пожалуй, лишь ее неподкрепленной веры в то, что он сможет найти выход из создавшейся в мире ситуации, которая и возникла благодаря его действиям. Он начал приходить в себя после испытанного восторга, вспоминая ту часть разговора. Она понуждала его найти именно то, что он пытался безуспешно отыскать на протяжении всех этих месяцев. Дело заключалось в том, что человечество и алааги противостояли друг другу и каждая из рас находилась в абсолютном неведении по поводу истинных возможностей другой; и ничего с этим было не поделать.
Но Мария хотела, чтобы он попробовал еще раз. И почему-то ее уверенность в какой-то степени передалась и ему. Возможно, что-то еще можно предпринять. Проходя по пустынным улицам Пекина, он снова сосредоточился на этой проблеме.
Возможно, под влиянием убежденности Марии он вдруг вспомнил одно из своих правил, временно позабытых. Правило заключалось в том, что в ситуации, которая кажется неразрешимой, когда ходишь и ходишь кругами в поисках путей, а они оказываются каждый раз бесполезными, настает время применить динамит.
Короче говоря, правило учило отбросить все и начать с нуля. Отбросить все неудачные решения, даже те, которые кажутся пригодными, и сызнова атаковать проблему со стартовой точки чистого неведения.
И первый шаг заключался в том, чтобы выбросить саму проблему из окна. Забыть о ней.
Просто забыть о мире, который готов воспламениться? Он криво усмехнулся.
Но сознательная часть рассудка может по-настоящему сконцентрироваться только на одной вещи одновременно. Он заставил себя думать об аргументации своих побуждений.
Решения бывают творческими. Творчество определяется подсознательной частью разума, над которой властвует сознание в ситуациях, подобной этой. Представим себе две эти части разума в виде человека верхом на лошади, затерявшегося в пустыне, отчаявшегося в поисках воды. Лошадь может учуять воду на расстоянии, как в данный момент и происходит. Если ей дать свободу, она приведет к воде их обоих. Наездник, однако, чувствуя, что должен всегда направлять лошадь, посылает ее сначала в одном направлении, ошибочном, потом – в другом, таком же, пока наконец не начинает ездить по кругу. А между тем они уже едва не умирают от жажды, и необходимая им вода где-то за горизонтом.
Выход для наездника – набраться смелости и отпустить поводья, дать лошади свободу, и она приведет обоих к воде и жизни.
Сознание Шейна было наездником. Подсознательная часть его разума – лошадь – не останавливалась, чтобы доискиваться причин, почему повинуется запаху, но просто знала, что это необходимо для поддержания жизни. Роль наездника состояла втом, чтобы довериться лошади.
Это была и вправду трудная роль. Он и раньше заставлял себя играть ее в подобных ситуациях и мог это сделать сейчас. Некоторое время, пока шел, он боролся с собой, но наконец сознание ослабило свой контроль и его мысли разбрелись в беспорядке. Прошлый опыт научил его, что в конце концов избранный ими маршрут окажется на пути к решению, которого он доискивался.
Сейчас, когда он наугад шел по улицам, в его голове мелькали образы, явно не связанные друг с другом. Начать с того, что эти образы в основном имели отношение к его детству, когда умерли мать и отец, оставив его одного с дядей и тетей. При жизни матери он был довольно близок с тетей, но, оставшись один, почувствовал, что у него мало общего и с тетей, и с дядей – в особенности с дядей, которого он видел мельком после длительного отсутствия, когда тот возвращался домой с работы или из деловых поездок, связанных с текущей работой или с поисками следующей.
Часы, проведенные в классной комнате, не были ни приятными, ни наоборот – он вспоминал о них как о какой-то пустоте. Он получал хорошие оценки, не делая ничего, помимо слушания на уроках. Изредка он заглядывал в учебник для самопроверки, но многолетняя привычка к чтению выработала у него такую скорость чтения, что он просматривал интересующие его страницы очень быстро, моментально схватывая информацию.
Его настоящая жизнь проходила с книгами в местной библиотеке. Его завораживали полки с книгами на иностранных языках, и он научился читать по-французски, по-немецки, по-испански и по-итальянски сначала таким методом, который осознал много позже, – подсознательное распознавание латинских и германских корней в словах того или иного языка, родственных английским словам приблизительно того же значения – потом со словарем иностранного языка в руках. Он рано смог оценить, насколько больше можно прочувствовать и понять, например, в характерах романа Дюма «Три мушкетера», если читать его в оригинале, на французском, нежели в английском переводе.
Это привело к тому, что он избрал многочисленные языковые курсы еще в средней школе; его способности привлекали внимание учителей. В конце концов его способности привели его на лингвистический факультет университета. Все эти отрывочные воспоминания о прошлых годах вспыхивали в памяти, и впервые начал он понимать, насколько права была Мария, как основательно он выстроил жизнь для себя, отгородившись от семьи, от любых друзей, которых мог бы приобрести, даже от учителей и студентов-однокурсников.
Но как попал он оттуда сюда – в данный момент времени, в китайскую метрополию, стоящим перед лицом надвигающейся катастрофы, которую сам подготовил для человеческой расы?
Подсознание явно подсказывало ему, что его одиночество – это и есть ключ для решения проблемы с алаагами. Но почему так, в данный момент, на данном месте?
Вопрос вернул его назад, к окружающей действительности. Он поймал себя на том, что уже некоторое время наблюдает наступление рассвета. Все еще серый, но ясный свет озарил окружающие предметы. В этом свете он увидел, что на тротуаре, на каждом из четырех углов перекрестка, который он проходил, сидели или стояли по одной-две кошки, которые глазели на кошек, находящихся напротив.
Они посмотрели и на него, когда он проходил мимо, но лишь мельком. Он почти не удостоился их внимания, как будто они были алаагами. Они ничего не делали и не производили никакого шума. И уж никак не были они вместе. Даже когда на углу было больше одной, они находились на отдалении друг от друга и вели себя так, будто других кошек рядом с ними не было.
Возможно, они заявляли нечто вроде территориальных притязаний. Но в таком случае не было заметно, чтобы какую-то территорию захватывали или защищали. Только молчаливое выжидание и наблюдение.
Может быть, подумал он, скорее, не они похожи на алаагов, а он, а они все напоминают людей – занятых каким-то ритуалом, непостижимым для алаага, и который он, алааг, игнорировал, потому что для него не было резона вникать или вмешиваться.
Как Марии могло прийти в голову, что он восхищается алаагами и хочет быть похожим на них? Он всегда считал, что ненавидит алаагов тайной ненавистью, до которой далеко даже его коллегам-переводчикам. Он ненавидел их больше других, потому что боялся больше; и он боялся их больше, потому что изучал их более вдумчиво и лучше понимал. О-о, были вещи, за которые он воздавал алаагам по заслугам, – более выраженная, чем у людей, страсть к порядку, чистоте, честности и моральной прямоте. Но не может быть правдой, будто он подсознательно хочет быть похожим на них, что он подражает им в каком-то смысле.
Насколько он себе представлял, это было то же самое, с чем он столкнулся когда-то в школе. Он никогда не сможет стать частью алаагского общества, потому что они не примут его. Он просто не был алаагом и никогда им не станет. Он выжил рядом с ними благодаря своему уму, как сказала Мария. И стараясь как можно чаще быть незаметным; и избавляя их от необходимости демонстрировать свое превосходство над ним. Именно в этих хитростях он был силен…
Его вдруг осенило, где он научился таким трюкам. Это было в старших классах школы, когда его перевели на два класса вперед и ему пришлось общаться с подростками обоего пола двумя годами старше его. По отношению к нему они вели себя как алааги. Ни за что не хотели принять его. Два года в этом возрасте означали огромное различие. Ни один не хотел водить компанию с мальчишкой на два года младше. Такая дружба приклеила бы к ним ярлык непохожести на остальных в том возрасте, когда все хотят быть похожими друг на друга. Притом за стенами школы он мог соперничать с ними в физическом, социальном или эмоциональном плане не более, чем с алаагами в их специальных зонах.
И он в то время ненавидел за это одноклассников, как сейчас ненавидит алаагов, – так ему казалось.
Но нет – устало шагая по освещенным восходом пустым улицам с кошками на каждом углу, он должен был признать, что ненавидит вовсе не их. Мария была права. Он жаждал быть признанным алаагами, стать одним из них, поскольку не мог получить признания в собственном народе. Но как у него не было признания со стороны одноклассников, так же невозможно было получить признание со стороны алаагов. В каждом из случаев он делал вид, что ему все равно, хотел отгородиться от этого – в то время как в душе одновременно ненавидел их и жаждал быть с ними.
Он ощутил неожиданное родство с кошками.
«Они похожи на меня, – подумал он о кошках, – живут поодиночке и умирают поодиночке».
Он остановился как вкопанный.
Он сделал неожиданное открытие, что вот сейчас совершил то, в чем обвинял людей из Сопротивления в Лондоне и других вроде них. Он отчитывал их за антропоморфизм – интерпретацию различных действий представителей другой расы в виде действий человека, что приводило к ошибочным выводам и надеждам.
Так получается сейчас и у него с кошками.
Как человеческое существо в кошачьем обличье он мог бы жить один и в одиночестве встретить смерть. Но что дает ему право предполагать, что одиночество для кошки то же самое, что для человека? Может, одиночество для кошки значит совсем другое. Может, это непостижимая вещь, не умещающаяся в кошачью вселенную, – нечто такое, к чему кошки слепы и на что не реагируют, потому что для них это не так. Его будто пронзило молнией. Он внезапно остановился и стоял неподвижно, осмысливая пришедшее на ум. У алаагов должна все-таки существовать ахиллесова пята, которую он может отыскать, если хорошенько постарается; действительно, она должна найтись. Это вытекало из осмысления того, на что он только что натолкнулся в случае с кошками.
Он почувствовал необычайное возбуждение.
•••
Глава двадцать четвертая
•••
Взбудораженный, он отправился назад к Марии, единственному живому существу, с которым мог бы обсудить идеи, переполнявшие его голову. Быстро шагая в сторону отеля по недавно пустынным улицам уже при свете дня, он был удивлен тем, как много на улице людей и как заметно солнце уже поднялось над горизонтом. День обещал быть ясным. Очевидно, он ходил и думал гораздо дольше, чем полагал.
Вернувшись в номер, он застал Марию уже вставшей с постели. Он заключил ее в объятия.
– Ты была права! – сказал он. – Существует способ отделаться от алаагов. Я еще не нашел его, но знаю, он должен быть! Пойдем в гостиную, поговорим, я хочу привести в порядок свои мысли.
– А нельзя ли сразу заказать завтрак? – Она прикрыла ладонью зевок.
– Десять завтраков! – с энтузиазмом произнес он. Пока они ждали завтрака, он рассказал ей о кошках.
– …Понимаешь, – продолжал он, когда еда была уже перед ними и они начали есть – Мария, по крайней мере, ела. Шейну надо было о стольком рассказать, что еда ему мешала. – Понаблюдав за кошками, я понял, насколько мало представитель одного вида живых существ может правильно оценить побуждения другого вида, не говоря уже о другой расе. То, что годится для одного вида существ, может даже не существовать для другого. В сущности, эта вещь может и в самом деле стать невидимой и неслышимой. Наступает момент, как получилось у меня с кошками, игнорирования того, что невозможно понять. Даже если бы я смог приблизиться к пониманию того, что кошками двигала забота о территориальных правах, я все же не смог бы узнать, что означает для мозга, и мускулов, и кишок – занять такую позицию на углу и удерживать ее. Она перестала есть и с любопытством воззрилась на него.
– Мне показалось, ты говорил, что у тебя уже есть решение? – сказала она. – А теперь получается, что ты не в состоянии будешь осознать его, даже если оно есть.
– Может, и не смогу – прямо, – ответил он. – Но косвенно – то, что я сказал о понимании порядка вещей для другого вида или расы, справедливо. Даже если невозможно копирование знаний, существуют параллели. Человеческие матери любят и защищают своих детей. Кошки-матери любят и защищают своих котят. Помню, однажды мне пришло в голову – не знаю, говорил ли я об этом тебе, – что алаагская и человеческая расы как будто видят друг друга в разных кривых зеркалах.
Мария нахмурилась.
– Кривых зеркалах?
– Я хочу сказать, – продолжал он, – что представитель одной расы видит представителя другой в искаженном виде – вроде тех отражений в кривых зеркалах, которые встречаются в аттракционах. В том, что видит один из них, есть вещи, которые он не может разглядеть или понять, поэтому для того, чтобы объяснить для себя картинку, он приспосабливает ее к своим представлениям. Понимаешь, беда в том, что мы с алаагами так чертовски похожи.
Мария кивнула.
– Они гуманоиды.
– Они необычайно похожи на нас, – согласился Шейн. – Или мы, как алаагоиды, сильно похожи на них – в зависимости от точки зрения. Почти невероятно, чтобы первая, совершенно изолированная от нас раса, нашедшая нас, оказалась настолько на нас похожей – а может, это, в конце концов, и неудивительно. Похожесть обусловливается одинаковыми требованиями, одним и тем же типом предыстории и социальной истории – и одинаковыми потребностями. Как мы отправимся на поиски планет наподобие Земли, выйдя в межзвездное пространство, так и алааги отправились для начала на поиски знакомых планет; схожие миры обусловливают и другие схожие моменты. Но в этом-то и загвоздка. Схожесть – но не идентичность. Мы смотрим на алаагов и видим расу, любить которую у нас нет причин, поэтому мы называем их чужаками. Они смотрят на нас и видят нечто вроде искаженных алаагоидов, вид которых вызывает у них дискомфорт, – и они называют нас зверями. Но на подсознательном уровне мы продолжаем думать о них как об изуродованных людях, а они не могут не думать о нас как об усохшем и истощенном варианте алаагов. Итак, когда фишки брошены, представители обеих рас считают само собой разумеющимся, что оппоненты видят, как они, чувствуют, как они, и должны поступать, как они. Она медленно покачала головой.
– Не могу поверить, – произнесла она, – чтобы они зашли так далеко, что ожидают, будто мы будем чувствовать то же, что и они.
– Думаю, что так оно и есть. Думаю, что в глубине души они чувствуют, что мы бы даже предпочли их родные планеты собственной, доведись нам увидеть, какими они были до своего изгнания оттуда. Они отдают себе отчет в том, что мы никогда не видели ничего подобного и нет причин, почему нас должен сильно волновать их крестовый поход по возвращению этих планет; но бессознательно они просто не могут себе представить какой-то похожий на алаагов народ, который не был бы счастлив умереть ради возвращения этих планет. Потому что именно так они чувствуют.
Мария снова покачала головой, на этот раз без слов.
– Знаю, знаю, – сказал Шейн. – Это безумие, но я высказываю свою точку зрения. Говорю тебе, они не видят нас такими, какие мы есть, а мы не видим их истинного лица. Мы просто не можем. Я тоже не могу, но с моей точки зрения, когда я считаю себя в стороне от обеих рас, я имею возможность увидеть нечто в человеческих существах, что поможет по аналогии разгадать не видимые в алаагах по-другому вещи, которые подскажут нам средства воздействия на них для того, чтобы прогнать.
– Если кто-то может это сделать, так это ты, – уверенно произнесла Мария. – Но как ты собираешься увидеть это?
– Мне необходимо как можно дальше уйти от собственных предрассудков, – с жаром произнес Шейн. – И с этого момента ты тоже будешь участвовать. Я хочу, чтобы ты мне помогла. Ты недолго пробыла в Доме Оружия, но встречалась с алаагами, и у тебя на них другая точка зрения, чем у меня. Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что ты о них думаешь. Начинай. Расскажи о них все, что тебе придет в голову, а я скажу тебе, где ты, по моему мнению, ошибаешься. Мы обсудим разницу, и вдвоем нам, возможно, удастся посмотреть на алаагов извне, чтобы понять их уязвимые стороны.
Мария перестала есть.
– Я не знаю, с чего начать, – сказала она.
– Что ты думаешь о Лит Ахне? Расскажи мне.
– Он меня пугает.
– Что ты думаешь о Лаа Эхоне?
– Он тоже меня пугает.
– Точно так же? Или между ними есть какая-нибудь разница?
– Так же, – ответила Мария. Потом поправилась. – Нет, разница есть. Лит Ахн более… устрашающий, а Лаа Эхон вызывает во мне какую-то дрожь. Не могу объяснить.
– Как будто он более непредсказуемый?
– Да, и… о-о, не знаю, – сказала Мария. – Дорогой, не знаю, смогу ли я тебе реально помочь в этом.
– Надо попробовать. Подождем и увидим. Думаю, что сможешь. Как, по-твоему, что чувствует алааг, едущий верхом в полном военном облачении через город, когда вдруг какой-то человек нападает на него в порыве безумия?…
Они продолжали в том же духе пару часов, и под конец Мария начала выказывать признаки усталости и с трудом гасить вспышки гнева, вызванные этой усталостью. Все чаще и чаще отвечала она на вопросы словами: «Не знаю. Я просто не знаю».
– Ладно, – наконец произнес Шейн. – Сделаем перерыв.
Они вышли на улицу прогуляться, чтобы снять избыток нервного напряжения, накопившегося за предыдущие два часа. Они прошлись по туристскому району и устроились в уличном кафе – поскольку день стал по-настоящему теплым, – потягивая напитки и наблюдая за проходящими людьми. Это помогло им вновь обрести покой и любовь. Потом они вернулись в апартаменты, уже прибранные горничной, и снова легли в постель.
Отдохнув, они возобновили работу ранним вечером. На этот раз Шейн позволил Марии рассказать собственными словами о ее опыте общения с алаагами и их администрацией с того времени, как они высадились на Земле, – и это было для нее легче.
Однако после всего этого ему не пришло в голову ничего, что подсказало бы, что он на пути разгадывания уязвимости алаагов.
Он был доволен, что еще раз отошел от сознательного решения проблемы, и надеялся, что его подсознание сработает на том, что рассказала ему Мария, и он что-нибудь придумает. Наступил вечер, когда он договорился встретиться с местной группой пекинского Сопротивления под видом группы местных бизнесменов, обедающих в ресторане с североамериканским экспортером.
Еще раньше он установил для себя схему проведения таких встреч, при которой сначала узнавал интересующие их вопросы, а потом разговаривал с людьми, пользуясь этими вопросами в качестве ключа к тому, что они хотели услышать. В конкретном случае, после озарения последних суток, он решил просто говорить первым. Но оказалось, что его выступление было запланировано на конец этой сходки.
Каждая группа Сопротивления отличалась от другой, и ни одно собрание не повторяло другое. В этом случае ужин предполагал несколько перемен кушаний и алкоголь, который Шейн только лишь пробовал, а также казавшиеся ненужными застольные речи некоторых членов группы. Сначала он пытался слушать эти речи, но его ограниченное владение языком сделало эту попытку утомительной. Под конец он просто откинулся на стуле и молчаливо ждал, низко опустив капюшон на глаза.
Когда, наконец, настала его очередь, перед которой было лестное представление на английском, он последовал их примеру, поднявшись на ноги и сказав несколько приветственных слов, а потом приступил к собственной речи на мандаринском наречии.
Это был тот случай, когда его ограниченное знание языка проявилось с лучшей стороны. Хотя в душе слушатели могли порицать его неуклюжие высказывания, внешне они проявляли признаки удовлетворения, что он говорит на их языке. У него оказалась восприимчивая аудитория.
Вдохновленный этим, он поймал себя на том, что говорит вещи, которые не высказывал предыдущим группам. Он стал рассказывать им о кошках.
– … Мы знаем по собственному опыту, – говорил он, – что даже человеческие существа могут не понимать друг друга, если происходят из различных культур. Мы знаем, что люди, говорящие на одном языке, могут быть тугоухими, то есть буквально не слышать определенных звуков, которых нет в их языке. У французов есть два способа озвучивания буквы «r». Носителю английского языка, никогда не изучавшему других языков, будет трудно различить два этих звука. Различие в английском между «l» и «r» не сразу улавливают говорящие на вашем языке, когда впервые пытаются произнести слова на этом языке.
– Во многих из этих случаев, – продолжал он, – нетренированное ухо буквально не слышит того, что очевидно для носителя языка. Точно так же уникальные для каждой культуры жесты могут быть неправильно поняты или не замечены иностранцами. Невозможно существование культуры без некоторых таких элементов – и алаагская культура обладает ими, как и наша. Я верю, что, используя в своих интересах эти элементы, которые мне посчастливилось изучать, можно заставить алаагов покинуть нашу планету. Когда вы, люди, подниметесь по данному слову…
Они были, без сомнения, восприимчивы, но поняли ли они в самом деле? Невозможно было сказать. Он закончил и сел. Послышались вежливые аплодисменты, и кто-то встал, чтобы поблагодарить его за выступление. Наконец, ужин и встреча были завершены.
Обычно находились один или два человека, которые оставались, чтобы поговорить с ним. На этот раз не было ни одного. Они ушли все как один. Они всего лишь были вежливы и приняли его слова на веру.
Усталость снова начинала сказываться отяжелевшими ногах и гудевшей головой. Ему хотелось вернуться в гостиницу и лечь в постель. Он шел как в тумане, с трудом замечая улицы и людей на них. Но как только вошел в номер, мысли о возможном решении улетучились из головы. Их снова перебил Питер.
На этот раз при виде Шейна англичанин не вскочил на ноги. Он слегка похудел, и под глазами обозначились темные круги, но плотно сжатые губы и выдвинутая вперед челюсть выдавали решительность, которой раньше не было в его облике.
– Нет, – сказал Шейн, закрывая за собой дверь и подходя к стулу перед диваном, на котором сидели Мария с Питером, – я не буду разговаривать с этой твоей организацией.
– Я приехал не для того, чтобы просить тебя об этом, – резко ответил Питер. – Я приехал, чтобы сообщить о встрече высших алаагских офицеров с Лаа Эхоном. Помнишь, ты просил меня узнать об этом, когда был в Каире?
– Да, – ответил Шейн. Он взглянул на кофейник и чашки на низком столике перед диваном. – Кофе еще горячий? И если да, не нальешь ли мне?
Мария подалась вперед, но Питер уже наливал сам. Шейн взял чашку и отхлебнул темной жидкости. Кофе приятно горчил после ресторанных алкоголя и чая, и доля усталости, казалось, улетучилась после первого глотка. – Хорошо, что узнали твои люди?
– Встреча действительно состоялась. Пятнадцать высокопоставленных чужаков из всех частей света, – начал Питер. – Она проходила в пустующем здании бывшей базы Египетской армии недалеко от Каира. Одно из тех зданий, которые чужаки предназначали для своих целей. Но нашим людям не удалось записать то, что там происходило.
Шейн улыбнулся немного печально.
– Я опасался, что не удастся, – сказал он.
– Никто не имеет ни малейшего представления, почему, – произнес Питер почти сердитым тоном, как будто неудача с записью произошла из-за какой-то нечестности со стороны алаагов. – Чужаки прибыли по одному, в основном по воздуху в этих небольших персональных кораблях. Похоже было, что каждый вез себя сам. Во всяком случае, из каждого транспортного средства выходил только один прибывший. Совещание, очевидно, проходило в конференц-зале штаба базы. Все было подготовлено для того, чтобы снимать на пленку и записывать происходящее в этом зале…
– Как вам удалось узнать, что это помещение – именно то, в котором они собирались встретиться?
– Мне не сообщили. – На мгновение Питер смутился. – Но мне сказали, что группа записи все подготовила для фиксации происходящего в зале. Только ничего не вышло. Как только очередной алааг входил в зал, он пропадал – из вида наблюдающих людей, не то что с пленки.
Шейн рассмеялся.
– Если ты считаешь все это забавным… – с жаром начал Питер, – в то время как они прошли через всяческие тревоги и страхи, чтобы сделать это для тебя, после того как ты отказался сделать для них хоть что-то…
– Ладно, ладно… – Шейн заставил себя собраться. – Просто это то, в чем я был почти уверен, только я надеялся, вопреки очевидному, что запись можно будет сделать.
Что ж, попытаться все же стоило. Алаагская техника для нас слишком непостижима.
– Как это? – спросил Питер. – И если так, то почему ты не предупредил нас заранее?
– Потому что не было способа узнать, пока не попробуешь. Потому что, как я говорил, я надеялся вопреки всему. Возможно, когда-нибудь покажу вам, каким образом можно было это сделать – если не ошибаюсь на этот счет. Алааги могут десятком способов пропасть из поля зрения человека. Вопрос в том, сделали ли они это потому, что знали о присутствии людей?
– Тоже скажешь, – с горечью произнес Питер. – Похоже, ты знаешь обо всем больше, чем мы сами.
– Не знаю, – сказал Шейн, ставя на стол пустую чашку. На него опять навалилась усталость. – Понимаешь, есть две возможности. Нет, беру свои слова назад. Существует бесконечное число возможностей, но делать себя невидимыми для человеческой аппаратуры и зрения только потому, что люди собирались записать их действия на пленку, – не одна из этих возможностей. Скорее, они просто уничтожили бы замешанных в этом людей. Нет, не знаю, какова была причина… но эта причина связана с алаагами, а не с нами. Так что не стоит волноваться.
– По крайней мере, – сказал Питер, – мы знаем, что им не было известно о наших людях, готовых к записи.
– Не обязательно, – возразил Шейн. – Алааги могли просто проигнорировать вашу записывающую команду – как мышей или насекомых за стеной. Но по зрелом размышлении я не склонен в это верить. Или, может быть, они еще не занялись их ликвидацией. И снова есть много нечеловеческих ответов. Это неважно. А хотел я узнать вот что: присоединились ли другие офицеры к тому, что задумал Лаа Эхон, или были приглашены приехать и обдумать это сотрудничество – ведь сейчас я в неведении.
– Понимаю, – сказал Питер. – Это, разумеется, трагедия – твое неведение. То, что мужчины и женщины, пытавшиеся записать для тебя это совещание, могут сейчас ожидать своей очереди на казнь, вряд ли стоит внимания.
Шейн хмуро посмотрел на него.
– Мое неведение может стоить жизни миллионам человеческих существ, – сказал он. – Сколько человек было в группе записи?
– Почему? – Питер наклонился вперед. – Почему это может стоить жизни миллионам людей?
– Потому что у алаагов есть и политика тоже, – резко произнес Шейн. – Затевается замена Лит Ахна Лаа Эхоном на посту Первого Капитана. Если это произойдет, мы окажемся в беде. Лаа Эхон – нехороший…
– Что ты имеешь в виду под словом «нехороший»? – прервал его Питер. – Почему бы не сказать, что с ним не в порядке, вместо того чтобы пытаться перевести какой-то чуждый термин?
– Потому что ни одно слово не переводит «нехороший» тем, что подразумевают алааги, – сказал Шейн. – Оно заключает в себе больший смысл, чем человеческое слово. Буквально оно означает «какой угодно, только не хороший», а их определение слова «хороший» отличается от нашего. Но в данном случае это означает, что по алаагским стандартам Лаа Эхон ненормален. Это значит, что он не реагирует так же, как нормальный алааг; а все, что мне известно, все, что можно использовать для манипулирования этой расой, основано на поведении хорошего алаага. Когда дело касается Лит Ахна, я знаю его реакцию на определенные слова или действия. Когда же дело касается Лаа Эхона, то я не всегда уверен. Поэтому я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы отстранить его, и информация об этой встрече – если это действительно было политическое совещание под видом делового – могла бы помочь мне.
Он остановился, еще более изможденный, чем прежде.
– Хорошо, – сказал Питер. Жесткость плотно сжатых губ и решительной челюсти пропали. Выражение вдруг постаревшего лица стало обескураженным. – Ладно, ладно. Если ты так говоришь. Но черт возьми! Что с тобой поделаешь, Шейн?
Шейн почувствовал внезапный приступ отвращения к себе. Вслед за этим он испытал то же чувство, которое возникло у него к Сильви Онджин в Доме Оружия, после первоначального раздражения, вызванного ее появлением в его комнате, когда он вернулся из Милана. Сейчас он перевел взгляд с Питера на Марию, заметив, что выражения на их лицах были весьма схожими, а они посмотрели на него.
– Господи! – тихо произнес он. – Вы действительно верите в меня – вы оба!
В комнате на минуту наступила странная тишина.
– Что еще нам остается делать, Шейн? – спросила Мария.
– Верно, – согласился Питер. – Ты ведь не оставляешь нам другого выбора.
– Думаю, да, – сказал Шейн. Он не мог заставить себя оторвать от них взгляд, как будто никогда не видел их раньше. – Но понимаете, до… до недавнего времени я по-настоящему не верил в себя.
Питер изумленно посмотрел на него. А Мария улыбнулась.
– А теперь веришь, – произнесла она так тихо, будто говорила сама с собой.
– Что с тобой случилось? – гневно спросил Питер. – Ты думал, все, о чем мы говорили, – просто болтовня? Что все слова о людях, надевающих плащи и берущих в руки посохи были… Господи! Ты сомневался даже по поводу профессионалов, формирующих Организацию, и по поводу всего, что я тебе о них рассказывал!
– Да, – признался Шейн, – думаю, да. Но самое главное то, что я не верил в Пилигрима, – поэтому мне трудно было поверить, что люди реагируют на него так, как ты об этом рассказывал. Я даже не поверил, когда сам увидел их в плащах. И продолжал считать, что у всех них не может не быть персональных эгоистичных причин делать то, что они делали.
– Почему, ради всего святого? – спросил Питер.
– Потому что, понимаешь ли, – сказал Шейн, – я не Пилигрим. Я просто телесная оболочка, которой пользуется Пилигрим – настоящий Пилигрим. На самом деле Пилигрим – нечто совершенно нематериальное, существующее только в сознании верящих в него людей, и чем сильней вера, тем более могуществен Пилигрим.
Он вдруг смолк и уставился на них.
– Бог мой, – произнес он, – вот оно что. Все это время мое подсознание реагировало правильно, а я этого не знал. Разумеется, в этом их слепота, их уязвимость. У них нет Пилигрима – я хочу сказать, у них нет настоящего Пилигрима – о котором я говорю.
Питер и Мария во все глаза смотрели на него.
– Хорошо, – наконец произнес Питер. – Предположим, в этом есть хоть какой-то смысл – что все это значит, по-твоему? И во всяком случае объясни, почему ты так радуешься своему выводу?
– Ты что – не понимаешь, что это значит? – спросил Шейн. – Это значит, они слепы в этой области – им чего-то не хватает именно в этой области. У них нет ничего, чтобы управлять Пилигримом; и мое подсознание знало это все время – подсознание всех нас знало, – вот почему мы делали то, что делали. Алааги и вправду не понимают, зачем мы ставим на зданиях один и тот же знак. Разве не понимаешь? Вселенная, как они ее видят, не содержит в себе ничего вроде Пилигрима – для них он не существует.
– Но ты существуешь, – сказал Питер.
– Но я же объяснял вам – я не Пилигрим. Да, я его часть. Но Пилигрим – и ты, Мария, и ты Питер, и Иоганн, и даже Джордж Маротта, и все люди из Сопротивления, и все люди из твоей Организации, и еще миллионы и миллиарды. Он – это все люди!
Они оба наблюдали за ним.
– Какая нам от этого польза? – спросил Питер.
– Польза самая прямая! – сказал Шейн. – Это значит, что с этого момента я могу предоставить Пилигриму управлять ходом вещей. Мария была права. Она сказала, что я думаю совсем как алааг; так оно и было – я так был похож на алаага, что не видел Пилигрима. Но теперь я его вижу, я могу себе позволить быть человечным, позволить Пилигриму говорить от моего лица, начиная с этого момента. Питер, как скоро ты сможешь привести каких-то представителей этой Организации на встречу со мной?
– Ты это серьезно? – строго спросил Питер.
– Серьезно!
– Примерно через пятнадцать минут, если ты действительно этого хочешь! – воскликнул Питер. – Сейчас здесь со мной есть двое. Они были в Каире, когда ты был там – если бы я смог уговорить тебя поговорить с ними. Что же так внезапно изменило твой настрой? Просто ты выяснил, что алааги не знают нашей тайны?
– Да, это и некоторые другие вещи, которые я понял за последние двадцать четыре часа, – ответил Шейн. – Ты говоришь, пятнадцать минут? Хорошо. Приведи их сюда.
– Приду раньше, чем ты повернешься кругом, – сказал Питер, выходя.
– Я тоже не уверена, что понимаю тебя, – тихо проговорила Мария, когда Питер ушел. – У тебя уже есть ответ – тот самый, который ты искал?
– Я все еще не знаю, как собираюсь это сделать, – сказал он. – У меня есть лишь намеки. Но я знаю, что собираюсь столкнуть алаагов с человеческой расой и собираюсь столкнуть Лит Ахна с Пилигримом. А Пилигрим – это нечто, чего им не перенести. Они уйдут. Как уйдут – не знаю…
Шейн, все так же пристально глядя на закрытую дверь, через которую вышел Питер, повернулся к девушке. Она подошла к нему, и он обнял ее.
– Это так странно, – сказал он в макушку ее головы. – Я делал все это время правильные вещи и не знал об этом.
– Совсем не странно, – сказала Мария.
Он отстранился от нее, положив руки ей на плечи и с восхищением вглядываясь в ее лицо.
– Пойдем сядем, – вымолвила она.
Она отвела его к дивану и, сев сама, потянула его за собой и прильнула к нему. Так они сидели в молчании.
Не прошло и четверти часа, как послышался стук в дверь. Мария вскочила на ноги.
– Ты не надел плащ! – сказала она. – Я открою дверь. А ты иди оденься!
– Черт! – выругался Шейн.
Он нырнул в спальню, закрыл за собой дверь и быстро натянул плащ поверх пиджака и брюк, не забыв опустить капюшон на глаза. Потом сразу вернулся в гостиную.
Питер возвратился с двумя мужчинами лет пятидесяти, в деловых костюмах. Внешность их была непримечательна: один – европеец, довольно низенький и лысеющий, с прямыми желтоватыми волосами, другой – восточного типа, более высокий и стройный, прямая осанка и аккуратность выдавали в нем бывшего военного.
– Пилигрим, – сказал Питер, – разрешите представить вам мистера Шеперда и мистера Вонга.
•••
Глава двадцать пятая
•••
Все расселись – Шейн сидел на том же стуле, что и раньше, на этот раз напротив Шеперда и Вонга, почти наверняка выступающих под псевдонимами и сидящих сейчас рядышком на диване. Питер и Мария заняли стулья с одной стороны стола и немного в стороне от Шейна, так что они были вне поля его зрения, суженного надвинутым на глаза капюшоном, и ему были видны только два новых посетителя.
Эти люди были не такими, как ожидал Шейн. Он думал встретить людей с повадкой рекламных агентов, которые будут давить на него, считая, что приехали сюда, чтобы облагодетельствовать его своей помощью. Но – как раз наоборот – эти двое казались достаточно замкнутыми, вдобавок несколько неуверенными и нерешительными при личной встрече с ним. Он еще раз напомнил себе, как недооценивал прежде решимость своих соплеменников действовать против алаагов.
Пока эти двое не дадут ему повода сомневаться в них, сказал он себе, он будет принимать их на веру.
– Скажите мне, – резко произнес он, – почему, по вашему мнению, люди во всем мире в таких количествах примыкают к движению Пилигрима?
Они не стали переглядываться, советуясь, кому говорить первым, но довольно долго молчали, пока не заговорил мистер Вонг. У него был скорее американский, чем британский акцент.
– Были проведены исследования, – сказал он. – Это явление было изучено некоторыми из светлых умов, и они пришли к выводу, что суть феномена Пилигрима двояка: во-первых, символ этот весьма соответствует человеческим чувствам по отношению к пришельцам, во-вторых, этот символ вышел на сцену как раз вовремя.
– Вы говорите о Пилигриме: «он», – сказал Шейн, – сделав свое заключение по моему голосу, полагаю. Но откуда вам известно, что я – настоящий Пилигрим?
– Мы, разумеется, не… – начал мистер Шеперд, но в его голосе послышалась такая нерешительность, что он прозвучал почти как мольба. На этот раз он повернулся к своему более высокому компаньону, откровенно ища поддержки.
– Думаю, мистер Шеперд имеет в виду нечто, что я сам чувствую, – твердо произнес мистер Вонг. – Вы, конечно, правы. Мы не можем узнать, реальный ли вы Пилигрим или кто-то, стоящий за ним. Но я почему-то верю, что вы – настоящий Пилигрим, и мистер Шеперд тоже. Но вы хотите знать, почему люди так охотно потянулись к символу Пилигрима?
– Верно, – сказал Шейн.
– По мнению этих исследователей и других людей, изучавших проблему, – сказал мистер Вонг, – Пилигрим очень напоминает символы, общие для большинства культур. Этот образ имеет религиозный подтекст; и несмотря на некоторые различия в индивидуальных или культурных пристрастиях, идея о паломничестве живет в фольклоре и истории многих народов. Вместе с тем существует идея о том, что Пилигрим, наделенный, или, лучше сказать, благословленный, особой целью, находится под защитой высших сил; и, разумеется, плащ и посох привычны в одеянии многих древних народов. Короче говоря, его легко идентифицировать как символ неприкосновенного добра, способного победить любое зло. Привлекательный символ.
Шейн рассмеялся, немного горько.
– Что тут смешного? – спросил Питер за его спиной.
– Ничего, – ответил Шейн, не отводя взгляда от Шеперда и Вонга. – Я просто вспоминал, как рождался Пилигрим. Неважно. Следующий вопрос. Поскольку вы изучали Пилигрима как символ и представляете себе, что это только символ, как люди вроде вас принимают на себя обязательство работать со мной – если только не искренне? Шеперд и Вонг оба воззрились на него. Лицо Вонга казалось бесстрастным, но на лице Шеперда ясно читалось потрясение!
– Можно… можно найти логическое объяснение тому, что идея Пилигрима прижилась, – сказал Шеперд. – Но дело не в этом. Рано или поздно нам придется сражаться с чужаками, даже если, в конце концов, это придется делать голыми руками. Неизвестно, откуда должен был прийти человек, чтобы повести нас, человек, который мог бы управлять нашей яростью. Этим человеком оказался ты, Пилигрим. Ты настоящий, ты здесь, и люди хотят идти за тобой, куда бы и когда бы ты их ни повел. Я тоже среди этих людей…
Он взглянул на человека подле себя.
– И я думаю, что мистер Вонг тоже готов последовать за тобой, куда бы ты нас ни повел.
– Это верно, – спокойно произнес Вонг. – Не последовать за вами – даже если кажется, что все это кончится гибелью, – было бы немыслимо, для меня, по крайней мере.
Шейн глубоко вздохнул. С этим он уже столкнулся у Иоганна в слегка измененной форме. Но последнее, чего он ожидал, – это найти среди профессионалов истинных приверженцев идеи. Потом он вспомнил то, что сказал Марии и Питеру совсем недавно, – что он сам не Пилигрим, но нечто, используемое Пилигримом, который есть существо, возникшее из субстанции человеческой веры. Его пронизала дрожь, и он был рад, что одет в плащ с капюшоном, скрывавшим его эмоции от присутствующих в комнате. Он был в той же степени под властью Пилигрима, как и любой из этих людей. Эта власть сейчас управляла им и стала слишком сильной, чтобы он мог ее контролировать. Он чувствовал себя чем-то вроде невидимого и неосязаемого пленника в оболочке призрака.
Он с трудом стряхнул с себя это ощущение.
– Скажите мне, – вымолвил он, – и имейте в виду, что я стану распространять сказанное вами в рядах Сопротивления, – сколько времени потребуется для подготовки к тому, чтобы в течение двадцати четырех часов каждый алаагский штаб в мире был окружен людьми, одетыми в плащи и несущими посохи?
Вонг и Шеперд переглянулись, затем посмотрели на Шейна.
– Каким количеством людей окружен? – спросил Шеперд.
– Как можно большим, но по меньшей мере достаточным, чтобы создалось ощущение, будто против алаагов вышли маршем все жители планеты, – ответил он.
– Вы говорите о тысячах, – сказал Вонг.
– Десятках тысяч. Каждый из этих штабов находится в одном из крупных городов. Я хочу, чтобы это выглядело так, будто весь город и все сельские жители из округи движутся на здание штаба.
– Нам надо изучить ситуацию… – начал Шеперд. Шейн прервал его.
– У нас нет времени на изучение! – сказал он. – Все, что мне надо от вас, – это догадка, но она нужна мне сейчас же. Дайте мне приблизительную цифру – для меня не важно, насколько она точна. Важно то, чтобы во всем мире люди, одетые как Пилигрим, собрались вокруг зданий алаагских штабов, как будто намерены атаковать их. Два момента, которые необходимо выполнить, – это чтобы в каждом случае число людей было несметным и чтобы это произошло во всем мире одновременно.
– Вы хотите сказать, что не собираетесь объявлять об этом повсеместно и заранее? – спросил Вонг. – Вы хотите, чтобы мужчины и женщины были готовы выступить, не зная когда или для чего?
– Правильно, – подтвердил Шейн. Ему показалось, что он услышал за спиной прерывистый вздох Марии, но не был в этом уверен.
– Если произойдет нечто в этом роде, они пошлют Внутреннюю охрану против этих людей с самым мощным оружием, какое позволят им иметь чужаки, – произнес голос Питера ему в ухо.
Шейн не сводил взгляда с Шеперда и Вонга.
– А-а, понимаю, – сказал Вонг. – Этого вы и хотите. Вы хотите, чтобы они подставляли себя под пули Внутренней охраны, а ряды их пополнялись новыми. Нечто наподобие того, что Мохандас Карамчанд Ганди использовал в Индии против англичан.
– Совсем нет, – сказал Шейн. – Алааги не поймут мирного выступления. Для них это лишь будет означать, что участвующие в нем люди – больные звери. Нет, я хочу, чтобы люди сражались, но только теми средствами, которые будут при них – кулаками, зубами, посохами. Я хочу, чтобы они дрались и своим числом в конце концов одолели всех охранников, посланных против них.
На этот раз Шейн не сомневался, что услышал вздох Марии.
– Но почему так, а не мирным путем? – спросил Вонг. – В конце концов, это было бы тоже заявлением, а то, что предлагаете вы, звучит кроваво и ужасно…
– Вы правы в одном, – ответил Шейн. – Участвующие в выступлении люди своими действиями заявят о своих намерениях. Мне не больше вашего нравится то, что может произойти. Но алааги обратят на все внимание, только когда поймут, что не осталось никого из Внутренней охраны.
– Тогда они выйдут сами со своим оружием, – сказал Шеперд. – И сметут с Земли все до самого горизонта.
– Они это могут сделать, – сказал Шейн. – Но сначала им захочется узнать, почему звери действуют столь необычным способом. И тогда Пилигрим им скажет.
Произнеся эти слова, он почувствовал, что с ним произошла огромная перемена. Он только что переступил черту и попал на территорию, откуда уже не было пути назад. Он никогда не собирался заходить так далеко, но уже был там. Еще вначале, рассказывая членам Сопротивления из группы Питера о том, что алаагов можно убедить покинуть нашу планету, если сделать надлежащее заявление, Шейн полностью принимал собственные слова за сказку.
– Понимаю, – сказал Вонг. – Вы…
– Не я, – опустошенно произнес Шейн. – Пилигрим скажет им. Я не знаю, как, а Пилигрим знает. Он знал это с самого начала.
Два сидящих на диване человека пристально смотрели на него, и у него за спиной, без сомнения, так же смотрели Питер и Мария.
– Понимаю, – неуверенно сказала Мария.
– А я не понимаю, – откликнулся Шеперд. – Что вы хотите сказать, говоря о Пилигриме, как будто он кто-то другой, а не вы?
– Так и есть, – мрачно произнес Шейн. – Жаль, если для вас это не имеет смысла, но это правда. Я – просто средство выражения для Пилигрима или, скорее, одно из этих средств, а все остальные – тоже, только иным образом. Разве вы не чувствуете себя проводниками идей Пилигрима? Говорю вам – поднимите людей против алаагских штабов, как я говорил, а Пилигрим сделает остальное. Он скажет алаагам, что это значит.
– И что это будет означать? – спросил Питер.
– То, что мы больше не будем для них скотом, – ответил Шейн.
– А что, – тихо спросил Шеперд, – если их ответом будет уничтожение всякого человеческого существа и выжигание всей Земли огнем, раз они не смогут нас использовать?
– Они могут сделать это, – сказал Шейн. – Но у Пилигрима есть надежда, что не сделают.
– Но нет никакой определенности, – заметил Питер.
– Верно, – согласился Шейн. – Нет определенности. Никакой.
Он вдруг рассердился на них.
– Не надо было этого вам говорить! – сказал он. – У нас нет выбора. Мы должны делать то, что необходимо.
Он заставил себя успокоиться. Не их вина, если они не понимают.
– Надо во всем положиться на веру, – сказал он. – Насколько я знаю алаагов, если у них не останется надежды удержать нас, они не станут уничтожать нас из злости. Они бы посчитали такое слишком мелким и ниже своего достоинства. Но они должны быть абсолютно уверены в том, что мы совсем для них бесполезны, и это уже моя работа.
Он набрал в легкие побольше воздуха.
– Вы так и не сказали мне, сколько времени понадобится для того, чтобы собрать людей вокруг алаагских штабов, – заметил он.
Шеперд и Вонг переглянулись.
– Месяц? – отважился Шеперд. – Только чтобы послать сообщение. А потом…
– Слишком долго. Должно быть не больше двух недель, начиная с сегодняшнего дня. Не больше, – заявил Шейн. – Пришло время. Пилигрим это знает. Не говорите мне, что сообщение нельзя послать за несколько дней, – я наблюдал, как слухи разносились быстрее меня, когда я летал вокруг света с помощью алаагов. И не говорите мне, что любое здоровое человеческое существо не в состоянии за вечер сделать для себя приемлемый плащ и посох.
– Вы совершенно забываете о таких вещах, как еда и укрытие, – сказал Питер. – Тысячи, которые придут в город пешком, что они будут есть? Где они остановятся?
– Те, которые придут, должны понимать, что, скорее всего, обречены на смерть. Еда и укрытие не относятся к делу. Если они спасутся, то только чудом.
– Господи! – произнес Шеперд потрясение – И вы думаете, они придут на таких условиях? Может быть, некоторые, вроде нас, могут, но…
– Они тоже часть Пилигрима, – вымолвил Шейн, – они все. – Он почувствовал себя необычайно уверенным. Им овладела какая-то экзальтация. – Вы просто выполняйте свою работу по оповещению всех, о чем я вас просил. Гарантирую, что они придут. Должны прийти. Времени еще меньше, чем думает любой из нас…
– Но… – начал Вонг, однако его прервал звонок телефона. Мария сняла трубку.
– Кто? Шейн Эверт… – начала она, но не успела она больше произнести ни слова, как Шейн ощутил нечто вроде невидимого проблеска, пробежавшего от нее к нему, и вдруг в середине комнаты возникла девятифутовая фигура алаага в белом комбинезоне и черных высоких ботинках. Он повернул лицо к Шейну.
– Шейн-зверь! – Глубокий голос, говоривший по-алаагски, казалось, раздвинул стены небольшой гостиной – Тебе приказано немедленно представить отчет Первому Капитану. Немедленно!
Фигура исчезла.
– …И это время, – произнес Шейн с горьким юмором, – сейчас еще сократилось. Мне только что приказали вернуться в базовый штаб.
Он стянул капюшон с головы, открывая всем лицо.
– Теперь не имеет значения, если вы меня увидите, – сказал он Вонгу и Шеперду. – Сам Пилигрим пришел сюда, чтобы остаться.
Он взглянул на непонимающие лица всех присутствующих – за исключением Марии, которая глядела на него со смешанным выражением радости и страха. Слова офицера-образа, разумеется, не были поняты никем.
– Начинайте оповещать людей, чтобы были готовы в любую минуту, – сказал он остальным трем мужчинам. – Не знаю, когда отдам распоряжение выступать, но это будет скоро. Питер, я, возможно, позвоню тебе, так что оставь номер телефона для контакта. Поручаю тебе передать сообщение другим людям. Мне надо идти…
Он поднялся, и вслед за ним автоматически поднялись остальные.
– Мария, – сказал он, глядя на нее. – Мы отправляемся в Дом Оружия. Сейчас же.
•••
Глава двадцать шестая
•••
Некоторая доля восторга Шейна, казалось, передалась и Марии. В самолете коммерческого рейса, на котором им было предписано вернуться в Северную Америку, она обхватила руками его левую руку и прижала ее к себе.
– Ты и правда Пилигрим, – сказала она, – теперь.
– Ну… часть Пилигрима. – Он повернулся, улыбнувшись в ответ на ее улыбку. – Пилигрим – это каждый, и ты тоже.
– Но ты – самая важная часть, – сказала она, все так же крепко прижимая его к себе.
– Возможно, – сказал он. – На какой-то миг.
Но он понимал, что она имеет в виду. На него снизошел удивительный покой. Почему-то он знал, что ночных кошмаров больше не будет. Голова его была ясной, легкой и трезвой, и он больше не боялся – ничего.
– Не «возможно», – возразила она. – Остальные ощупью бродили в потемках. Ты знал.
– Знал? – откликнулся он. Слово вызвало у него странное чувство. – То, что я знаю, – почти ничто.
– Но это больше, чем знает кто-либо другой. Этого будет достаточно. Вот увидишь.
– Надеюсь, – произнес он из самых глубин своего существа.
Он обнаружил, что впервые за три года не пытается понять алаагов или же своих соплеменников-людей. В данный момент им управлял расовый рефлекс, не настолько хорошо осознаваемый «доисторической» логикой его мозга, чтобы быть облеченным в четкие формулы. Алаагами управлял схожий рефлекс, столь же старый и тоже расовый. Две эти силы были направлены на столкновение, неизбежное благодаря природе самих инстинктов.
Не имело значения, смел он или труслив. Не имело значения, прав он или виноват. Имело значение только то, что глубоко запрятанная, не рассуждающая «ходовая пружина» его существа безжалостно приговорила его ко встрече с другой расой, управляемой, как часовой механизм, своей «ходовой пружиной», и что одна из сторон должна нейтрализовать другую, когда придет время встречи. Возможные ужасы, о которых он знал все три года, оставались теми же, ожидая его в свое время. Он не мог избежать их, и думать о них легче не стало. Но они уже ничего не значили, потому что он смирился с тем, что нет другой альтернативы, как только выступить против них.
Поэтому он спал в самолете во время длительного перелета над Тихим океаном – спал более глубоким и спокойным сном, чем за многие предыдущие месяцы. Самолет приземлился в Сан-Франциско в темноте весенней ночи. Их ждал алаагский курьерский корабль, чтобы доставить на верхнюю площадку Дома Оружия.
– Первый Капитан приказал вернуться 
тебе, – 
сказал алаагский дежурный офицер, когда Шейн с Марией встали перед его конторкой в холле, ведущем в кабинет Лит Ахна. – Ничего не было сказано о том, что тебя будет сопровождать другой скот.
– Простите глупость этого зверя… – Чуждые слова автоматически слетали с языка Шейна. – Этот другой зверь со мной уже давно включен в приказы как мой ассистент, и мне не пришло в голову ничего другого, как то, что непогрешимый господин хочет, чтобы вернулись мы оба.
– Возможно. Может быть, формулировка твоих приказов ошибочна. В противном случае вина твоя. Первый Капитан разберется во всем. Теперь можешь идти в его кабинет.
– Слушаем и повинуемся, безупречный господин. Они прошли длинному коридору с полом из черно-белой плитки и стенами, увешанными «длинными руками».
– Он хочет увидеть нас прямо сейчас? – спросила Мария по-итальянски.
– Очевидно. Алааги не привыкли думать о ночи как о времени сна или даже нерабочем – ты ведь знаешь. Предоставь мне, как обычно, вести переговоры.
Дойдя до двери кабинета, они прикоснулись к ней, и им было приказано войти.
– Что такое? – спросил Лит Ахн из-за стола. – Я хочу говорить только с тобой, Шейн-зверь.
– Простите этому зверю, непогрешимый господин. Другой удалится… – Он заговорил с Марией по-итальянски и увидел в ее взгляде смесь тревоги и облегчения. Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
– Шейн-зверь! – Лит Ахн встал из-за стола и обошел его, направляясь к дивану, где обычно сидел во время их неформальных бесед. Он уселся. – Все, что будет здесь сказано начиная с этого момента, должно быть строго между нами.
Едва он произнес это, как их на мгновение окутало серебристо-серым облаком, как туманом, потом облако рассеялось и показались стены, мебель, потолок и пол – все, включая диван, на котором сидел Лит Ахн, и стул напротив. Не ожидая приказания, Шейн подошел к пустому стулу и по кивку Лит Ахна опустился на него.
– Это вещь, которую никогда не стоит делать, – важно сообщил ему Лит Ахн. – Это вещь, в которой не должно быть необходимости. Но дела обстоят не так, как нам хотелось бы. Зверю ни в коем случае нельзя разрешать иметь даже некоторое представление о личных делах алаагов.
– У меня нет намерения видеть и слышать то, что не положено, или идти туда, где мой хозяин не желает меня видеть, – сказал Шейн – и на какое-то мгновение почти поверил в это. По какой-то причине сама ситуация, тон голоса Лит Ахна или то и другое вместе затронули в нем глубоко запрятанное чувство сродни пониманию и жалости.
– Если бы я этого не хотел, тебя бы здесь не было, – сказал Лит Ахн. – А я этого хочу, несмотря на то что являюсь Первым Капитаном Экспедиции, высадившейся на этой планете. Послушай, Шейн-зверь. Я решил передать тебя Лаа Эхону в долгосрочное пользование.
Последние слова прозвучали на мгновение в мозгу Шейна безо всякого смысла. Это было не просто последнее из того, что он ожидал услышать, но все его планы основывались на том, что у него будет доступ к Лит Ахну. Зверю не разрешалось оспаривать приказ одного из высших по званию из соплеменников и просто немыслимо было оспаривать приказ алаага; но слишком многое было для него поставлено на карту, чтобы промолчать.
– Если непогрешимый господин выслушает меня хотя бы секунду, – порывисто начал он, – есть причины, по которым для меня было бы гораздо предпочтительней остаться с Первым Капитаном. Я…
– Молчи! – произнес Лит Ахн.
Он не повысил голоса, но глаза его на мгновение остановились на точке на лбу Шейна между его бровями.
– Лаа Эхон обращался ко мне по этому вопросу, – продолжал он, – поскольку при любой покупке тебя у меня подразумевалась оказание мною услуги, но при том состоянии дел между нами было бы непрактично, чтобы он в ответ должен был тоже оказать мне какую-то услугу. Поэтому он просто попросил, чтобы я подарил ему тебя.
Лит Ахн помолчал. На этот раз Шейн мудро ничего не сказал.
– Лаа Эхон, – вымолвил Первый Капитан, – старший офицер с безупречной характеристикой. Он уже достиг заметного успеха в улучшении производства в определенных регионах, где Губернаторские Блоки работают по меньшей мере несколько недель. Я едва ли мог отказать ему в этом даре из вежливости, несмотря на всю необычность такой просьбы. Скорей уж, мне самому следовало предложить ему такое. И все же, имеются прецеденты…
На мгновение мысли Лит Ахна, казалось, улетели куда-то далеко.
– Из вежливости, – повторил он через некоторое время, – я едва ли мог ему отказать. В то же время было бы только разумно в нынешних обстоятельствах не хотеть дарить тебя ему вот так прямо. Поэтому я сделал то, что это подразумевает, – одолжил тебя ему в долгосрочное пользование.
Он помолчал. Напряженность во взгляде его ослабла.
– Ты понимаешь, что значит передать в долгосрочное пользование, зверушка-Шейн?
– Нет, непогрешимый господин.
– Это значит, что ты принадлежишь ему, пока жив каждый из нас. В случае его смерти тебя навсегда вернут мне. В случае моей смерти тебя отдадут в долгосрочное пользование моим наследникам. Также понятно, что при передаче в долгосрочное пользование должны выполняться некоторые условия. Поскольку ты фактически моя собственность и часть моего Корпуса курьеров-переводчиков, то одно из поставленных мною условий заключалось в том, что ты свободен вернуться, когда сочтешь необходимым, чтобы узнать об изменениях в корпусе и в случае необходимости возобновить там свою работу. Эта необходимость возвращения занесена в пояснительный документ по поводу передачи в долгосрочное пользование между мной и Лаа Эхоном, и она является первоочередной по отношению к любому приказу, любому непредвиденному случаю.
Лит Ахн умолк. И снова его глаза были сфокусированы на зоне «булавочной головки» на лбу Шейна.
– Имеется в виду, что ты не будешь злоупотреблять этой привилегией, – сказал он.
– Понимаю, непогрешимый господин, – откликнулся Шейн.
– В то же время на карту здесь поставлено больше, чем представляется на первый взгляд… – Лит Ахн колебался, будто ему было трудно продолжать. Между ними простерлось молчание. Глаза Первого Капитана вперились в серую пустоту, окружавшую их.
– Я всегда в распоряжении моего господина, – наконец пробормотал Шейн.
Глаза Лит Ахна вновь обратились на него.
– Я это знаю, зверушка-Шейн, – сказал он. – Знаю. Именно поэтому я и говорю сейчас с тобой о вещах, которые… вещах, которые обычно не обсуждаются между алаагом и зверем.
И снова Лит Ахн надолго замолчал. Шейн терпеливо ждал. Часть его мозга лихорадочно пыталась представить себе жизнь в качестве зверя Лаа Эхона и в то же время сопоставить это с планами, о которых он заявил Шеперду и Вонгу.
– Не знаю, – наконец произнес Лит Ахн, и Шейн, наблюдая за ним, понял, что алааг говорит скорее с собой, чем с каким-то зверем, с которым совещается наедине. – Не знаю, будем ли мы достойны наших планет, когда вернем их себе. Их, конечно, придется переделывать. Они превратили наши леса и прерии в горы шлака и грязные катакомбы. Они загрязнили наши озера, реки и океаны. Но существуют способы исправить эти вещи. Нам придется заменить на новые нашу флору и фауну, но все эти годы мы храним эмбрионы жизни, которые помогут это сделать, раз уж почва будет готова принять их…
Он повернулся, чтобы взглянуть на Шейна, но смотрел, не видя, скорее сквозь Шейна, чем на него.
– Все можно вернуть к прежнему состоянию. Но себя самих? Мы уже больше не такие, какими были, когда пришли Они. Время – тысячи и тысячи ваших лет, зверушка-Шейн, превратили нас по необходимости в других людей. Какими мы будем, вернувшись на родную землю, но не имея при себе зверей в качестве слуг и вынужденные самостоятельно выполнять свод правил, выработанный, чтобы выжить?
Он снова отвел взгляд от Шейна.
– Да, – произнес он в задумчивости, – мы уже другие. Такой большой срок был для нас неестественным, и мы – даже мы сами – стали в каком-то смысле неестественными. Мы теперь совсем не такие, какими были и какими могли стать, – и это действует на некоторых из нас больше, чем на других.
Он прямо посмотрел на Шейна и на этот раз видел Шейна.
– Немыслимо, чтобы алааг спрашивал зверя о поведении другого алаага, – сказал он и замялся.
– Если непогрешимый господин позволит, – быстро проговорил Шейн, – Лаа Эхон задал мне вопрос, который я, пожалуй, должен донести до вас, будучи зверем Первого Капитана.
– Вопрос?
Глаза Лит Ахна снова сфокусировались на точке между бровями Шейна.
– Что это был за вопрос? – спросил Лит Ахн.
– Непогрешимый господин Лаа Эхон, – осторожно произнес Шейн, – спросил меня, насколько мне нравится мой хозяин.
Взгляд Лит Ахна концентрировался все больше, пока Шейн буквально не почувствовал этот взгляд, прожигающий кожу его лба, подобно лучу лазера.
– Это правда, Шейн-зверь?
– Даже если бы меня допрашивали мои хозяева, они бы выяснили только, что это правда, и ничего, кроме правды, – ответил Шейн.
Последовало зловещее молчание.
– И что ты ответил?
– Я сказал, что у меня единственный хозяин и я не хочу другого.
– Понятно.
Фокус взгляда Лит Ахна переместился с лица Шейна. Вновь воцарилась тишина. Но на этот раз она длилась недолго. Лит Ахн взглянул на Шейна.
– Ты не только мудрый, но и добрый маленький звереныш, – вымолвил он. – Может быть, меня можно простить за то, что я менее строг к тебе, чем к другим моим зверям. Ты облегчил мне задачу сказать тебе то, что cледует; и я думаю, ты знал, что делаешь. Я ценю твои усилия.
– Мой господин слишком высоко меня ценит, – пробормотал Шейн.
– Я не ценю тебя ни слишком высоко, ни достаточно высоко! – резко произнес Лит Ахн. – Я лишь констатирую факт. А теперь слушай и запоминай, что я тебе скажу.
– Да, непогрешимый господин.
– Хорошо. Тебе надлежит уяснить себе и запомнить: пусть редко, но бывает так, что даже алааг перестает быть совершенством. Ты должен также уяснить себе и запомнить, что, хотя я и передал тебя Лаа Эхону в долгосрочное пользование, ты остаешься моим зверем. Может наступить момент, когда ты захочешь навестить меня, – и это предусмотрено, как я уже объяснял тебе. Не сомневайся в этом. Не может быть такого, что, находясь на службе у Лаа Эхона или других ему подчиненных офицеров, ты был бы не вправе вернуться ко мне. И в голове любого из них, включая непогрешимого Лаа Эхона, не может быть и мысли о том, чтобы не разрешить тебе уйти.
Гулкий голос смолк.
– Понимаю и буду помнить, непогрешимый господин, – произнес Шейн.
– Когда вернешься ко мне, ни в коем случае не докладывай мне, – с нажимом произнес Лит Ахн. – Будешь лишь отвечать на вопросы, которые я тебе задам. Это понятно?
– Понятно, непогрешимый господин.
– Хорошо.
Снова рядом промелькнуло серое облако, и они оказались сидящими в кабинете Лит Ахна друг напротив друга.
– Можешь идти, – сказал Лит Ахн. Шейн встал.
– Еще одно… – быстро проговорил он, набравшись храбрости. – Зверь – мой ассистент – можно ему отправиться со мной?
Лит Ахн уставился на него.
– Я передал Лаа Эхону одного зверя, а не двух, – не сразу сказал он. – Для него найдется дело и здесь.
– Если непогрешимый господин позволит… – Шейн недоговорил.
– У тебя есть особая причина желать, чтобы этот зверь был с тобой? – допрашивал Первый Капитан. – Какова она?
– Наибезупречнейший господин, это самка, и мы намерены пожениться. Возможно, непогрешимый господин слышал, что некоторые звери – а мы с ней как раз такие – живут вместе всю жизнь. Я предпочел бы не расставаться с ней.
Лит Ахн сидел в молчании, обдумывая услышанное.
– Я не могу отдать Лаа Эхону еще одного зверя, – наконец сказал он. – Тем не менее зверь, о котором ты говоришь, будет отправлен в отпуск домой в Италию, откуда он родом, как я понимаю. Ты сможешь его видеть время от времени.
– Слушаюсь, непогрешимый господин.
– Иди.
– Слушаюсь, непогрешимый господин.
Мария ждала его за дверью в холле. Когда он вышел из кабинета Лит Ахна, она открыла рот, но тут же закрыла при виде его мрачного лица. В молчании дошли они до своего жилища, но едва оказались там, как она повернулась к нему и обвила его шею руками.
– В чем дело, Шейн? – воскликнула она. – Ради Бога, я уверена, случилось что-то ужасное! Что?
Он осторожно снял ее руки со своих плеч и заставил сесть. Потом уселся рядом с ней, обняв ее.
– Все не так уж плохо, – сказал он. – Нас собираются разлучить, но мы будем в одном городе и, в зависимости от того, насколько Лаа Эхон либерален со своими зверями, я, возможно, смогу видеть тебя каждый день, когда не будет особых или срочных поручений.
– Лаа Эхон? В одном городе? Ты имеешь в виду Милан? Почему?
– У меня был разговор с Лит Ахном, – сказал он. – Это был конфиденциальный разговор, так что я не осмелюсь пересказать его тебе. Но он сводится к тому, что Лит Ахн одолжил меня Лаа Эхону в долгосрочное пользование.
– Но почему? Я думала, что они не очень-то ладят.
– Потому что Лаа Эхон попросил подарить меня. Лит Ахн отказался сделать подарок, но не мог совсем отказать Лаа Эхону – нет, молчи и слушай меня. Я сам не понимаю почему. Это как-то связано с алаагским кодексом чести. Весь фокус в том, что я должен идти к Лаа Эхону, но тебя со мной не отпускают.
– Шейн, почему ты ничего не придумал? Какую-нибудь зацепку? Ты не спорил с ним?
– Насколько это было в моих силах. Когда это не сработало, я сказал, что мы собираемся пожениться. Неофициальная алаагская политика поддерживает спаривание зверей. Поэтому он пошел на уступку. Ты отправляешься отсюда в отпуск на неопределенное время – в Милан – и, что ж, остальное зависит от меня и от того, к чему я смогу склонить Лаа Эхона.
– В таком случае, Лаа Эхону тоже придется подчиниться политике.
– Возможно, – сказал Шейн, уставившись в пол перед собой. – Из этого разговора я узнал многое, чего не понимал раньше. Совершенно ясно, что то сборище, которое не смогли заснять или записать люди из Организации, было политическим собранием, и Лит Ахн знает о его проведении. Это напоминает мне о том, что я совершил ошибку. Сейчас мне нельзя выходить из Дома Оружия. Если сведения об этом дойдут до Лит Ахна или он меня вызовет, а меня не будет на месте, это может ему показаться странным. Тебе придется это сделать.
– Сделать что?
– Сделай отметку на выходе из Дома Оружия под каким-нибудь личным предлогом – на час или два. Найди таксофон в городе и позвони Питеру. Скажи ему, что дела в критическом состоянии и что нам надо действовать как можно быстрее. Мне нужна точная дата этой встречи, как только она сможет состояться – встреча, которую я упоминал, когда мы разговаривали в Пекине с Вонгом и Шепердом. Он должен переслать мне ответ через людей Сопротивления в Милане, потому что мы с тобой будем там, возможно, через несколько часов. Попроси его также узнать имя какого-либо представителя профессиональной группы в Милане, с которым я мог бы срочно связаться. И еще одно. Необходимо дать задний ход содействию новым Губернаторским Блокам Лаа Эхона со стороны Сопротивления и других групп. Пусть он сообщит всем, чтобы делалось все возможное для замедления работы Блоков и их остановки в конечном счете.
– Хорошо. – Мария поднялась на ноги, разом отбросив все эмоции. Она была настроена решительно. – У тебя есть время рассказать мне, что происходит?
– Не сейчас. Как только вернешься. Скажи на выходе, что можешь отсутствовать пару часов, но возвращайся как можно скорее. Лит Ахн, возможно, уже издал приказ отправить нас в Милан. Теперь скажи мне – чтобы ответы у нас были одинаковые, если меня спросят, – какой у тебя повод выйти на улицу?
– Мне нужен тот сорт мыла, который бывает только в местных магазинах.
– Отлично. – Он поймал ее за руку. – Будь осторожна. Она сжала его руку и потом высвободилась.
– Не беспокойся обо мне. Я должна вернуться самое большее через двадцать минут.
Он смотрел, как за ней закрывается дверь.
Ему ничего не оставалось, как только ждать в тревоге. Но он овладел своими эмоциями и сказал себе, что если уж надо убить двадцать минут, то он убьет их конструктивно, восстанавливая в памяти разговор с Лит Ахном и анализируя его на предмет информации об алаагских обычаях и настоящей ситуации.
Еще раз, подумал он, совершил он ошибку, упрощая алаагов и все, к ним относящееся. Он предполагал, что вопрос, заданный ему Лаа Эхоном, – тот самый вопрос, о котором он рассказал Лит Ахну, – отражает «ненормальность» Лаа Эхона по меркам алаагов. Но он основывал свое мнение о реакциях и суждениях алаагов на том, что видел в реакциях и суждениях Лит Ахна. Что, если Лит Ахн принадлежит к консервативной группе или партии среди алаагов, а Лаа Эхон – к гораздо более либеральной, где подобный вопрос не был таким уж немыслимым по представлениям обычных алаагов? И что если существует целый ряд других офицеров высокого ранга среди алаагов на Земле, думающих, как Лаа Эхон, и готовых объединиться с миланским командующим против Первого Капитана? Если дела обстоят именно так, то понятно, зачем некоторые офицеры захотели полулегально встретиться с Лаа Эхоном.
Он продолжал размышлять над такой возможностью, когда открылась дверь и вошла Мария. Она была еще на пороге, когда из настенного переговорного устройства послышался голос алаага.
– Шейн-зверь и Мария-зверь, через пятнадцать минут вам надо быть на посадочной площадке на крыше Дома для отправки в Милан.
– Ты дозвонилась до него? – спросил Шейн, когда голос умолк.
Она кивнула.
– Тогда пойдем, – сказал он.
В кои-то веки несущий их курьерский корабль был полон; пассажирами оказались молодые офицеры высокого ранга с полным снаряжением, включая боевые доспехи. Шейн при виде их слегка нахмурился, его озадачило также необычное возбуждение, царившее среди их попутчиков-алаагов, которые, как он понял из разговоров, направлялись куда-то на Средний и Дальний Восток. Все места были заняты. Шейну и Марии пришлось взгромоздиться на кипы одежды в открытом грузовом отсеке позади сидений в хвосте корабля.
Это было, вероятно, самое безопасное место, где можно было поговорить наедине. Даже если кто-то из алаагов на задних местах мог бы понять несколько слов на итальянском, общего гула голосов и других звуков в корабле было бы достаточно, чтобы заглушить голоса Шейна и Марии до неразличимого уровня. А возможность прослушивания их разговора людскими агентствами здесь была совершенно исключена. Шейн изложил все это Марии, как только корабль стартовал, и она кивнула.
– Ты ведь больше не доверяешь нашим комнатам в Доме Оружия, верно? – спросила она.
– Да, – ответил он. – Всякое может случиться. Но не могу представить, чтобы человеку или алаагу пришло в голову незамедлительно установить жучки в грузовом отсеке этого корабля. Что сказал Питер при разговоре?
– Что он позаботится обо всем и увидится с тобой в Милане.
Шейн нахмурился.
– Если ему повезет, – обронил он. Мария пристально посмотрела на него.
– Как только устроюсь, я должна сообщить, где нахожусь, по каналам Сопротивления, – сказала она, – а он должен связаться со мной, чтобы узнать, когда надо связываться с тобой. Ты ведь сказал, что будешь видеться со мной каждый день, да?
– Если Лаа Эхон согласится на это, – сказал Шейн. – Он должен. Но слишком многое выходит не так, как я предполагал. Я довольно часто ошибался в отношении алаагов, в особенности недооценивал, насколько их боятся и ненавидят люди. Я думал, мои чувства более значительны, чем у большинства людей, потому что мне пришлось так тесно общаться с алаагами. В сущности, я считал, что почти одинок в своих чувствах, и до недавнего времени не понимал того, что эти чувства присущи всем.
– Я их ненавижу! – произнесла Мария тихим, напряженным голосом. Ее пальцы напряглись и изогнулись, как когти хищной птицы. – Я всегда их ненавидела, с самого начала. Они не имели права. Они не имели никакого права захватить эту планету, никакого права захватить в свои руки все на ней, никакого права обращаться с нами – всеми – как с собственностью!
– По их мнению, они имели право, – мрачно произнес Шейн. – Они искренне верят в свое превосходство и в то, что высшие существа обязаны руководить низшими и контролировать их.
– Не такие уж они высшие! – сказала Мария.
– Долго бы тебе пришлось доказывать им это, – заметил Шейн. – Они могли указать всего лишь на оружие, чтобы обосновать свое превосходство. По сути дела, они считают, что превосходят нас во всех областях – науке, технологии, морали, мыслительных способностях – в чем угодно. Как бы то ни было, будь они даже более похожими на нас во многих отношениях, разве можно сравнивать две расы? Это как апельсины и яблоки. Что в одной признак превосходства, в другой может быть недостатком.
– Ты все еще восхищаешься ими в некотором отношении, верно? – спросила Мария.
– Понимаешь, у них есть качества, которыми можно восхищаться, – ответил он. – Даже по нашим меркам. Разве ты не стала бы восхищаться кем-то, кому доверяешь, за то, что этот человек всегда говорит правду, неважно, чего это ему стоит, несмотря на последствия для себя? Но давай не будем тратить на это время. Я действительно думаю, что смогу видеться с тобой каждый день в Милане. Но на случай, если не смогу, на случай, если со мной что-нибудь случится, есть кое-что, что ты должна знать и передать людям вроде Питера. Потому что я вижу, что сейчас – со мной или без меня – человеческая раса уже не прекратит своих попыток избавиться от алаагов или любых других захватчиков.
– Я тебя слушаю, – сказала Мария.
– Я ошибался, думая, что все алааги одинаковы и что если я уяснил себе реакцию Лит Ахна, то и всякий другой алааг будет поступать точно так же. Ты помнишь, как я пришел к тебе и сказал, что Лаа Эхон ненормален – что он задал мне вопрос, который никогда алааг не задал бы зверю другого алаага?
Она кивнула.
– Ну так, может, он нормальный – просто «нехороший», как называют это алааги, – сказал Шейн. – Слушай внимательно и запоминай. Лит Ахн уже начал подозревать, что Лаа Эхон не совсем в себе, но, похоже, есть какая-то причина, по которой он не мог объявить Лаа Эхона таковым и отобрать у него власть. Я думаю, это объясняется тем, что Лаа Эхон принадлежит к другой группировке алаагов на нашей планете, о которой я только что говорил, – группировке, разделяющей мысли Лаа Эхона в противоположность мыслям Лит Ахна, и более того – включающей в себя персон высокого положения, возможно, даже из Совета региональных командующих – и не исключено, что большинство этого Совета.
– Ты хочешь сказать, что Лит Ахн может согласиться на уход алаагов с Земли, а другие этого не захотят?
– Не знаю, – сказал Шейн. – Я все-таки думаю, что независимо от их решения они будут выполнять его вместе. Но, возможно, остальные повлияют на принятие решения, так что даже если Лит Ахн и будет готов приказать алаагам покинуть Землю, он этого не сделает, так как ос – . тальные будут против.
Мария внимательно посмотрела на него.
– Теперь я вижу, почему ты был так обескуражен, когда Лит Ахн неожиданно решил передать тебя Лаа Эхону, – заметила она.
– Да. – Он кивнул. – Я считал, что располагаю аргументами, с помощью которых Пилигрим мог бы воздействовать на Лит Ахна. Алаагскими аргументами, в соответствии с моим пониманием образа мыслей алаагов. Но теперь я не так уверен, что они подействуют на Лаа Эхона или одного из чужаков, думающих аналогичным образом – если я прав и есть другие, так думающие.
– Но если Лит Ахн уже считал Лаа Эхона нехорошим, почему он поддержал организацию Губернаторских Блоков, эту идею Лаа Эхона? Более того, зачем он форсировал ее осуществление, на что Лаа Эхон, похоже, и не рассчитывал?
– Думаю, – неуверенно произнес Шейн, – он считал, что план не удастся, а форсирование его сильнее, чем рассчитывал Лаа Эхон, должно было скорее выявить недоработки. Понимаешь, если бы план осуществился, Лаа Эхон завоевал бы авторитет в Совете в ущерб Лит Ахну. Разумеется, план не удался бы – только мне пришлось бы научить людей Сопротивления и других создать видимость его эффективности.
– Итак, теперь, – сказала Мария, – другие старшие алаагские офицеры думают, что Лит Ахн неправильно оценил ситуацию и потерял свой авторитет, поскольку Лаа Эхон видит вещи более ясно, чем он. Вот в чем причина.
– Может быть и хуже, – сказал Шейн. – Чего я боюсь, так это того, что Лит Ахн сам считает себя неправым и поэтому менее значительным, чем ему подобает. Может оказаться, что ему не останется ничего другого, как отказаться от поста Первого Капитана и позволить Лаа Эхону занять его место. Тебе надо постараться взглянуть на это так, как посмотрел бы алааг. Итак, чего я действительно боюсь, так это того, что Лит Ахн воспользуется последним шансом и пошлет меня буквально шпионить за Лаа Эхоном, чтобы я добыл информацию, которая помогла бы ему принять решение – отказаться от поста или нет.
– Ты только что говорил, что Лит Ахн принадлежит к достойному типу алаагов – как же он сможет такое сделать? – спросила Мария. – Разве не бесчестно заставить тебя шпионить за братом-алаагом?
– Меня не будут прямо посылать шпионить. Лит Ахн просто собирается задать мне вопросы, когда я приеду с визитом в Дом Оружия. Но ты, конечно, права. Даже это неправильно – не считая того, что я намеренно дал ему оправдаться. Я рассказал ему о вопросе Лаа Эхона. Из этого несомненно вытекало заключение о том, что Лаа Эхон может быть нездоров. В таком случае констатировать подобный факт – не только долг, но и добро, опять же по понятиям алаагов, то есть означает следующее: то, что он не может сознательно использовать против кого-то, считающегося хорошим офицером, простительно для констатации факта нездоровья Лаа Эхона.
– Не вижу во всем этом, – вымолвила Мария, – ничего критически важного для передачи Питеру и остальным, если ты сам не сможешь этого сделать. Это все, что ты собирался мне рассказать?
– Важно то, что я собираюсь сообщить о нездоровье Лаа Эхона, независимо оттого, здоров ли он на самом деле, – сказал Шейн. – Если я прав относительно Лит Ахна, то пока он остается Первым Капитаном, а не уходит в отставку или переизбирается с командного поста, он вправе отдавать приказания, а прочие будут подчиняться. Это может привести к кризису лидерства, которым следует воспользоваться Питеру и его людям, а также может притормозить действия Лаа Эхона и его группы на время, достаточное для того, чтобы я сумел решить проблему с Лит Ахном, как и собирался.
– Ты никогда не говорил мне, как собираешься это сделать.
– Нет, говорил, – возразил он. – Мы устраиваем демонстрацию из тысяч пилигримов вокруг каждого алаагского штаба, а потом Пилигрим говорит алаагам, что мы умрем, если это необходимо, но не будем больше служить им.
– Ты хочешь сказать, что ты им это объявишь. – Ее лицо побледнело.
– Нет, я имел в виду только то, что это скажет Пилигрим – через меня.
– Но это значит, что ты будешь там, лицом к лицу с Лит Ахном.
– Да, – сказал он. – И ты это знала.
– Ты никогда не говорил об этом до сего момента.
– Другого пути нет, – произнес он как можно мягче. – Если я говорю, что мы все скорее умрем, чем останемся скотом алаагов, я тоже должен быть готов к этому.
Она некоторое время молчала.
– Так вот что я должна передать Питеру, – сказала она, и в ее голосе послышалась горечь. – Лучше скажи ему сам, когда увидишь его в Милане.
– 
Скажу 
– 
если смогу.
Она недоуменно посмотрела на него.
– 
Он будет здесь через день, самое большее – два, и ты говоришь, что практически уверен, будто Лаа Эхон будет отпускать тебя повидаться со мной.
– 
Да. Но всегда существует возможность… – Он не договорил.
– 
Ты хочешь сказать, – вымолвила она, – что, уйдя от меня в Милане на доклад к Лаа Эхону в первый раз, ты можешь не вернуться оттуда?
Он глубоко вздохнул.
– 
Да, – сказал он
. – 
Есть такая возможность.
Они сидели, глядя друг на друга; потом он обнял ее и крепко прижал к себе. Но это не помогло.
•••
Глава двадцать седьмая
•••
– Итак, – начал Лаа Эхон, – ты не смог сказать мне, насколько тебе нравится твой хозяин, потому что у тебя он был один и не с чем было сравнивать. Может, расскажешь мне, каково быть на службе у меня, Шейн-зверь?
Шейн стоял по стойке «смирно» перед письменным столом, за которым сидел Лаа Эхон. Это был его третий день в Милане, и он видел Лаа Эхона в первый раз после приезда. Они были одни в кабинете алаага, обставленном почти так же, как кабинет, в котором обычно происходили беседы Шейна с Лит Ахном. Но Лаа Эхон не делал попыток пересесть на какую-то более комфортную мебель, что могло бы послужить признаком «неофициальной» беседы.
Теперь Шейн был благодарен Лит Ахну за то, что тот отказался передать Лаа Эхону также и Марию. У Марии не было опыта общения с такими алаагами, не было привычки стоять часами, когда тебя допрашивают.
– Я весьма доволен, что меня передали непогрешимому господину, – ответил он сейчас.
– Да, – сказал Лаа Эхон, – Лит Ахн проявил доброту и щедрость, передав тебя мне. В тебе отражается природа твоего хозяина, как и подобает хорошему зверю. Но теперь тебе, разумеется, надо стать отражением моей природы. Я знаю, что тебе разрешили привезти в этот город твою самку-помощницу. Я понял, что ты разместил ее неподалеку отсюда, чтобы вы могли видеться, когда я разрешу тебе это.
– Да, непогрешимый господин.
– Такая ситуация меня тоже устраивает, – в раздумье произнес Лаа Эхон. – Мне интересно будет посмотреть, какое потомство ты произведешь. Но, разумеется, твое основное внимание будет направлено на работу, которая тебе поручена.
– Разумеется, непогрешимый господин.
– Ты действительно увидишь, что работа интересная. Конечно, я не собираюсь присваивать тебе первый ранг в корпусе, который тебе предстоит создать и который будет чем-то напоминать корпус, в котором ты состоял при Лит Ахне. Еще преждевременно решать, кто будет иметь в нем первый ранг. Но ты можешь считать, что в создаваемом сейчас корпусе ты получишь второй ранг и должность Первого Офицера до дальнейших распоряжений. Если я увижу, что такое повышение заслужено тобой, этот ранг ты будешь носить постоянно. Но надо еще посмотреть. У тебя есть вопросы?
– Предпочитаю подумать, прежде чем задавать вопросы непогрешимому господину, чтобы не загружать его вещами, которые смогу выяснить другим путем.
– Это разумно с твоей стороны, – сказал Лаа Эхон. – Тем не менее мне интересно было бы сейчас услышать то, что тебе хочется узнать. Задавай любые пришедшие на ум вопросы, даже если позже поймешь, что они были лишними.
Мозг Шейна лихорадочно работал. Он уже достиг первой цели, которая заключалась в том, чтобы его вовлекли в открытый разговор с Лаа Эхоном. Следующий шаг будет сложнее. Он намеревался сделать вот что – спровоцировать Лаа Эхона на какое-нибудь высказывание, о котором можно было доложить Лит Ахну как о доказательстве нездоровья – по меркам алаагов.
– Я благодарен безупречному господину за внимание, – сказал он. – В таком случае хотел бы спросить вот о чем: полагает ли господин, что у всех командующих в конечном итоге будет свой Корпус курьеров-переводчиков?
– Не вижу в этом необходимости, – сказал Лаа Эхон. – Все, что интересует меня в данный момент, – это моя собственная потребность в таком корпусе. Но я просил тебя задавать вопросы и поэтому отвечу на этот, немного фривольный. Нет, я не думаю, что другим командующим понадобится такой корпус. Я – тот, кого обстоятельства могут однажды сделать Первым Капитаном, поэтому мне полезно набраться опыта в таком деле. Меня озадачило, что твой первый вопрос не касался того, где можно найти прочих потенциальных зверей-работников, которые будут работать с тобой и под твоим началом.
– Непогрешимый господин совершенно прав. Это должен был быть мой первый вопрос.
– Но не был. Я припомню это, – сказал Лаа Эхон, – когда придет время оценить твои достоинства как Первого Офицера. Чтобы ответить на этот вопрос, я провел поиск обучаемых зверей со способностями, и такой поиск дал пока восемь голов. Тебя проводят в помещение, где они уже сейчас ждут тебя, чтобы ты их проэкзаменовал, когда уйдешь от меня.
– Я благодарен непогрешимому господину. Желание господина состоит в том, чтобы я немедленно начал тестировать их с тем, чтобы высказать господину мое мнение о них как будущих членах корпуса?
Выражение лица Лаа Эхона, разумеется, ничего не выдало, но Шейн был уверен, что выиграл очко, задав именно тот вопрос, который тот хотел от него услышать.
– Да, можешь этим заняться, Шейн-зверь, – сказал Лаа Эхон, – и доложи мне о результатах, как только испытаешь всех кандидатов.
– Могу я теперь спросить господина, какое применение в первую очередь найдут себе самые квалифицированные среди них?
И снова у Шейна возникло чувство, что он выиграл очко с правильным вопросом в нужном порядке. Лаа Эхон добрых две минуты сидел, не отвечая; но по некоторым изменениям в выражении его лица и поведении Шейн вдруг понял, что это обычный спектакль и что у миланского командующего ответ готов уже давно. Если бы он был человеком, то принял бы задумчивую позу.
– Это, разумеется, еще надо решить, – сказал Лаа Эхон, – и меня будут интересовать твои идеи на этот счет, когда для этого наступит время. Может быть, ты сам подумаешь о применении для этих кандидатов.
Шейну стало совершенно очевидно, что он – не единственный, кто пытается заставить другого сказать определенные вещи. Лаа Эхон тоже подводил Шейна к высказываниям, которые, будучи произнесены им, оправдали бы то, что мог, не опасаясь, сказать в ответ алааг. Шейн решил, что лучший способ справиться с этим – открыто и прямо идти в ловушку.
– Если мне придется заняться этим, непогрешимый господин, мне бы очень помогло, если бы я знал, в каких условиях непогрешимый господин предвидит использование корпуса.
И снова Лаа Эхон сделал вид, что ему нужно время на обдумывание.
– Трудно ответить прямо сейчас, Шейн-зверь, – наконец вымолвил он. – Будущее всегда несет в себе разные возможности.
Неожиданно он умолк, и его взгляд, до того момента остановившийся на Шейне, вдруг перестал фокусироваться на нем, но смотрел сквозь него на нечто, открытое, очевидно, только его мысленному взору.
Лаа Эхон продолжал сидеть в безмолвии. Шейну, пережившему так много разговорных пауз, что он стал своего рода их знатоком, это молчание, резко наступившее после речи, казалось странным. Создавалось ощущение, будто Лаа Эхон собирался сказать что-то еще, но передумал. Голос алаага не затихал, как у человека, на незаконченном предложении. Речь кончалась на выразительной ноте, являвшейся акцентированным завершением всего высказывания. Но Шейн сейчас ясно почувствовал, что миланский командующий неожиданно передумал облекать в слова свою мысль. Шейн напряженно пытался угадать, что это была за невысказанная мысль, когда Лаа Эхон неожиданно снова заговорил.
– Я, конечно, – сказал он, – полностью согласен с условием Лит Ахна о том, что тебе разрешается вернуться в Дом Оружия в любое время, и я отдал распоряжение, чтобы тебе разрешали организовать транспортировку через дежурного офицера без уведомления. Но может случиться, что для нас возникнут какие-то неудобства в таких поездках без уведомления. Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, когда тебе могут понадобиться поездки?
– К сожалению, никакого, непогрешимый господин, – ответил Шейн. – Возможно, не через месяцы, а в течение недели. Я приехал сразу же, как мне сообщили, что перехожу к господину. Мой внезапный отъезд мог повлечь за собой неоконченные дела, которые могут потребовать моего возвращения, как я сказал, в течение недели или около того. Сожалею, что не знаю точно, чтобы предупредить господина заранее.
– Это может вызвать неудобство, – повторил Лаа Эхон таким тихим голосом, каким обычно алааги бормочут себе под нос. Его взгляд, снова ставший рассеянным, остановился на Шейне. – Не будем пока беспокоиться об этом. Тебе ясны твои безотлагательные обязанности?
– Простите этого зверя, но не совсем, непогрешимый господин. Вы хотели, чтобы я проэкзаменовал тех кандидатов в Корпус курьеров-переводчиков, о которых вы упоминали. Чего еще, помимо экзамена, ждет от меня господин?
– Научи их, разумеется. – Взгляд Лаа Эхона заострился на точке между бровями Шейна.
– Зверь понимает. Их следует учить выполнять обязанности курьера-переводчика.
– Совсем нет. Ты должен научить их истинному языку, научить говорить на нем так, как это делаешь ты. Зачем бы еще мне надо было одалживать тебя у Первого Капитана?
– Простите глупость этого зверя, непогрешимый господин. Не всех можно обучить…
– Думаю, в этом случае неудача маловероятна. Это все звери, говорящие на нескольких звериных языках. Так что все они должны изучить истинный язык. Если один или двое из них окажутся неспособными, исключи их. Можешь идти.
– Благодарю непогрешимого господина и подчиняюсь.
Шейн повернулся и вышел из кабинета со смятением в мыслях. Шансы, что кто-то из лингвистов, с которыми у него предстояла встреча, научится говорить по-алаагски хотя бы на среднем уровне корпуса Лит Ахна, не говоря уже об уровне Шейна, были ничтожными, если не сказать нулевыми. Численность настоящего корпуса Лит Ахна была почти в двести раз меньше количества студентов со всего мира, подвергшихся тестированию. Почти все прочие провалились из-за неспособности говорить – не понимать, а говорить на языке чужаков. Как Шейн объяснял Марии, человеческий голосовой аппарат просто не способен воспроизводить некоторые из звуков алаагской речи, и люди вроде него, создававшие у своих хозяев впечатление, что говорят на «истинном языке», на самом деле выполняли языковые трюки и имитацию запинающегося произношения алаагских детей, также находящихся в процессе обучения разговорной речи.
В любое другое время Шейн впал бы в глубокое уныние от такого приказа сделать невозможное. Но вышло так, что нашлись другие, более важные вещи, о которых надо было подумать в данный момент, – и притом он будет очень далеко отсюда, прежде чем Лаа Эхон сможет проверить уровень владения алаагским языком у отобранных кандидатов. Шейну в штаб по местным линиям позвонила Мария и сообщила, что Питер прибыл в Милан накануне вечером. Но Шейн, который согласно алаагским законам должен был ожидать на месте прибытия Лаа Эхона, не смог уйти из здания до утра того дня, когда впервые предстал перед командующим.
Теперь наконец, когда он разыграл нечто вроде спектакля по поводу тестирования кандидатов, он получил возможность пойти в квартиру, где устроил Марию, и узнать от Питера, что произошло после звонка, который он попросил ее сделать из Миннеаполиса.
Он уже знал, в какой части здания практикантам-переводчикам, о которых говорил Лаа Эхон, были отведены жилые помещения, классная комната и холл для отдыха. Он направился в последнее из этих мест, уверенный, что именно там они будут ждать его, сколько бы минут или дней ему ни пришлось добираться до них.
Все они были достаточно хорошо знакомы с алаагскими правилами и поспешно поднялись в тот момент, когда он появился на входе. Они знали, что вошедший мог оказаться кем угодно – хотя бы даже уборщиком, но рисковать им было нельзя.
Он оглядел их. Среди них не было женщин, что могло указывать на какие-то причудливые прихоти Лаа Эхона – или было просто совпадением. Их возраст варьировался от юношеского – около двадцати – до пятидесяти с лишним, причем фигуры, рост и внешность были самые разнообразные.
– Я – Шейн Эверт, действующий Первый Офицер корпуса, – представился он по-итальянски. – Увижу всех вас не позже завтрашнего утра, а тем временем вы должны написать мне свои автобиографии с перечнем языков, на которых говорите, и указанием, насколько хорошо говорите на каждом. Пока все.
Он повернулся и вышел, следуя принятому алаагскому обычаю, который не предусматривал приветствий и прощаний или речей при ознакомлении. Он был там, чтобы отдавать приказания, они – чтобы выполнять их. Каждая сторона действовала так, как было принято, и он увидит их завтра.
И все же, уходя прочь, он ощутил беспокойство, не зная, как лучше обращаться с ними. По крайнем мере, ему надо будет их занять чем-нибудь, а лучше – найти способ демонстрации языкового прогресса кого-нибудь из них, в особенности для предъявления Лаа Эхону, который может устроить проверку того, как Шейн выполняет его приказы.
И вот по пути из здания штаба в квартиру, где он оставил Марию, его посетило вдохновение. У него уже был опыт обучения Марии алаагскому языку в той степени, чтобы она могла не только проявить некоторое знание языка чужаков, но и быстро схватывать новое. Он уже составил фразы, в состав которых входили легкопроизносимые звуки. Он может начать обучать своих практикантов этим фразам. Будучи одаренными в языках хотя бы в какой-то степени, они запомнят их даже быстрее, чем она. В действительности они не смогут говорить по-алаагски, но их можно натаскать так, чтобы создалась видимость их умения, – и притом они смогут быстрее, чем Мария, научиться понимать вопросы на алаагском, которые подскажут ответ.
К счастью, участие человеческого существа в разговоре с хозяевами в основном сводилось к вежливому «да» в ответ на приказание. Обычно зверям не задавали вопросов, как делал это Лит Ахн, а сейчас Лаа Эхон. Даже если бы не существовало языковой проблемы, обычный алааг предполагал, что любой ответ зверя потребует запроса информации, которая может быть непонятной или ненадежной.
Он глубоко вдохнул прохладный воздух, начав путь длиной всего в четыре квартала, отделяющих здание штаба от квартиры. Прошло около часа после рассвета. Утро выдалось солнечным, но с необычной свежестью воздуха, проникающей в легкие и напоминающей о том, что на дворе ноябрь, но день все же теплый для этого времени года.
Зима опять надвигалась на Северное полушарие Земли, бывшее основным регионом путешествий Шейна, и мысль об этом привела его в изумление. Время летит быстро. Оно стало мчаться еще быстрее после всего, что случилось, начиная с того дня, когда он спас Марию и впервые встретился с участниками Сопротивления. Он смотрел по сторонам, видя окружающее с удивительной ясностью, как это бывает у человека, только что выпущенного из тюрьмы. Наверху бездонное голубое небо, казалось, простирается в бесконечность над крышами зданий. Ветер не был холодным, но резкие его порывы подхватывали полы плащей тех многочисленных проходящих мимо него пешеходов, которые были одеты странниками и имели при себе посохи. Его по-прежнему удивляло их большое количество. Он поймал себя на том, что ускорил шаг, чувствуя настоятельную потребность в действии, причину которой в тот момент понять не мог.
Дойдя до многоквартирного дома, где они теперь жили, он поднялся на третий этаж. Отперев дверь и войдя, он не ощутил присутствия Марии или Питера, но поскольку вряд ли их не было на месте, он пошел в заднюю часть квартиры, где находился открытый балкон-лоджия, выходящий в маленький, обнесенный стеной садик позади здания.
Он прошел вдоль длинного коридора, в который выходили двери комнат, и выглянул через дверь в его конце. Остановился, услыхав приглушенные голоса, и улыбнулся. Они были там.
Он выглянул на улицу. Косые лучи утреннего солнца, падающие на балкон, создали островок тепла в его дальнем, защищенном от ветра конце. Питер и Мария сидели друг напротив друга в довольно неудобных плетеных креслах за маленьким столиком с круглой стеклянной столешницей. Оба были в темных свитерах, составлявших контраст освещенному солнцем фону: зеленой бетонной стене, полу и загородке балкона. Низкая стена слева от них была украшена арками из бетона, Питер с Марией выглядели какими-то чуждыми этому интерьеру, как люди, перенесенные в прошлое.
Они разговаривали очень тихо, и он не мог разобрать слов, но разговор был, видимо, всепоглощающим, потому что они держали друг друга за руки, протянутые через стол. Все так же улыбаясь, Шейн вошел.
– А вот и я! – объявил он по-английски.
Они разомкнули руки и выпрямились, отдаляясь друг от друга, когда он подошел к ним. Вскочив на ноги, она обвила его шею руками и принялась целовать, почти неистово.
– Эй, – произнес он в следующее мгновение, осторожно высвобождаясь из ее объятий, – ты скоро задушишь меня. Я знаю, что немного задержался, но не так уж долго меня не было!
И тут он заметил слезы у нее на глазах.
– Ну, что случилось? – спросил он, приподняв ее лицо за подбородок, чтобы лучше рассмотреть. – Что тебя расстроило? Я в порядке.
– Ничего, – сказала она, отстраняясь от него и смахивая слезы с ресниц. – Просто мы с Питером разговаривали о том, какая была жизнь – до пришельцев – и какой она стала с их приходом, и когда я увидела тебя, то вспомнила, что хотя сейчас нам и плохо, но не явись они, мы никогда не нашли бы друг друга…
– Моя вина, что я затронул эту тему, – произнес Питер с кресла у стола. – Как бы то ни было, нет смысла вспоминать давно прошедшее.
Шейн придвинул к столу еще один стул и уселся. Мария тоже села. Они посмотрели друг на друга поверх маленького стола, и Шейн повернулся к Питеру.
– Каков ответ? – спросил он. – Как скоро можно ожидать появления двойников Пилигрима вокруг зданий алаагских штабов?
Лицо Питера скривилось.
– Ты понимаешь, о чем спрашиваешь? – сказал он. – Ты хочешь, чтобы не то что тысячи – миллионы в плащах собрались там, где ты укажешь, но ты хочешь еще, чтобы это произошло одновременно во всем мире, и имеешь в виду людей, не подчиняющихся приказам или не находящихся в прямой связи с Сопротивлением или профессиональными группами.
– Ладно, – сказал Шейн. – Я знаю, требование чрезмерное. Но дело в том, что его надо выполнить. Все, чего я ожидал от вас и организации, – это оповещение людей и
оценка того, насколько быстро можно достигнуть результатов.
– Тем не менее, – сказал Питер, – хочу, чтобы ты понял, насколько это невыполнимо – то, о чем ты просишь.
– Я понимаю! – нетерпеливо произнес Шейн. – У тебя есть что сказать мне? Только это я хочу сейчас услышать.
Питер криво усмехнулся. Это была усмешка человека, в конце концов махнувшего на все рукой и отказавшегося от споров.
– Ну хорошо, – вымолвил он. – Слушай. То, о чем ты просил, практически невыполнимо. Мы решили уже сейчас передавать людям распоряжение начинать двигаться в города – просто в города, им не говорили ничего, кроме этого. Они должны носить одежду пилигримов, собираться в городах и ждать.
– Ждать? – Шейн уставился на него.
– Ждать Пилигрима, у которого есть для них послание, – сказал Питер. – Остальное за тобой. Когда ты сочтешь, что людей собралось достаточно, когда сам будешь готов, ты передашь сигнал мне, и он будет передан всем и повсюду – куда идти, что делать и чего ждать. А если ты хочешь, чтобы мы угадали, сколько времени уйдет на то, чтобы, скажем, пятьдесят тысяч людей заполнили улицы вокруг штаба чужаков в каждом городе, то это может быть от пяти до десяти дней. Вот то, что мы можем тебе предложить.
Слова эти эхом отдавались в голове Шейна. Последовавшая затем пауза казалась бесконечной. В тишине, наступившей после слов Питера, его слух улавливал отдаленные звуки города – шум транспорта и еле слышные голоса людей.
Он снова почувствовал себя так же, как на пути сюда, когда заметил голубизну неба и яркость утра. И это, скорее, была ясность зрения не освобожденного из тюрьмы человека, а заключенного, который с некоторым облегчением слушает объявление дня и часа своей казни. Саму казнь его воображение отказывалось нарисовать. Его мысли летели вперед до того момента, когда он встанет и будет говорить с Лит Ахном как Пилигрим, – но дальше этого момента они не шли.
Но в душе его наступило странное состояние покоя. Сейчас он чувствовал теплоту тел находящихся рядом Марии и Питера, вместе с объемностью окружающего его мира, и все они были членами одной семьи. Мария была его частичкой, той частичкой, которую он оставит позади, а сам пойдет вперед вместе со всем светом за… за Лит Ахном. Питер был ему как брат или другой близкий и любимый родственник.
Они никогда раньше не были так близки. И никогда больше не будут. Но не следовало жалеть о том, что все пройдет, потому что одного такого мгновения хватит на всю жизнь.
•••
Глава двадцать восьмая
•••
Он взял Марию с собой на занятия с практикантами в здании штаба. Но сначала он нарочно прошел через командный пункт, чтобы получить разрешение.
Ему не было дано разрешения непосредственно приближаться к Лаа Эхону, поэтому он отправился в офис дежурного офицера – или, точнее, к старшему клерку этого офиса, который сообщил ему, что дежурный офицер очень занят и Шейн должен приготовиться к неопределенно долгому ожиданию. А между тем, что это за предмет, который Шейн собирается обсуждать с офицером? Они начали разговор на итальянском, и Шейн почти сразу же перешел на немецкий, как только определил акцент собеседника.
– Фактически, – сказал Шейн, – у меня нет необходимости лично говорить с офицером. Вы можете просто передать ему мою просьбу. Скажите ему, что мне нужно взять с собой ассистентку, чтобы она помогла мне продемонстрировать употребление алаагского языка практикантам, которым я преподаю этот язык, и поэтому я нижайше прошу разрешения для ее допуска в это здание.
– Вот как? – произнес старший клерк, неожиданно сделавшись любезным. – Может быть, в конце концов, вам надо поговорить непосредственно с офицером. Посмотрю, как скоро он освободится.
– Надеюсь, это не будет слишком долго, – произнес Шейн. – Лаа Эхон очень заинтересован в том, чтобы я как можно скорее научил этих практикантов говорить на алаагском.
– Подождите секунду, – сказал старший клерк. – Думаю, у офицера как раз сейчас выдалась свободная минута. Секундочку…
Он исчез в офисе дежурного офицера и вернулся через мгновение, чтобы пригласить Шейна.
Стоя по стойке «смирно», как это было принято, Шейн вежливо повторил алаагу просьбу впустить в здание Марию. Дежурный офицер безмолвно уставился на него. Шейн улыбнулся про себя. Он понятия не имел, что происходит в голове у чужака, но знал, что подбросил ему задачу.
В часы своего дежурства офицер был как бы капитаном флагманского корабля, на борту которого плывет адмирал. Адмирал – в данном случае Лаа Эхон – мог принимать ответственные решения, касающиеся всего штаба и его обитателей – людей и алаагов, но управление зданием было прерогативой дежурного офицера. Лаа Эхон не стал бы отдавать особые распоряжения для разрешения Шейну провести с собой любого постороннего человека. С другой стороны, командующий приказал бы, чтобы Шейну предоставили все необходимое оборудование. Этот приказ не совсем четко подразумевал доставку Марии; и в то же время, обращение с таким пустяковым делом к самому Лаа Эхону показало бы незначительность власти дежурного офицера.
Дело было не в том, что офицер опасался гнева Лаа Эхона в случае неправильного решения. Когда он был на посту, никто не мог подвергать сомнению его право решать. Скорее, имело значение то, что он сам подумает о себе, прими он неверное решение.
– Если это интересно безупречному господину, – подал голос Шейн, – мой ассистент, как и я сам, разумеется, является членом Корпуса курьеров-переводчиков Первого Капитана…
– Понятно, – сказал офицер. – В таком случае я, конечно, не могу сомневаться в необходимости допуска сюда этого зверя. Разрешение дано. Старший клерк, позаботься о необходимых приказах для регистрации этого допуска.
– Слушаюсь, безупречный господин, – ответил старший клерк, стоящий немного поодаль. Он говорил на простом и несколько расплывчатом, но сносном алаагском, по меньшей мере при произнесении этих обычных фраз.
– Можете оба идти.
– Повинуемся, безупречный господин, – сказал старший клерк и вывел Шейна.
Итак, Шейн привлек Марию для оказания помощи и натаскал ее в ответах на вопросы на алаагском, которые задавал ей на этом языке, для повторения в классе с практикантами. Практиканты слушали с таким вниманием, как будто от этого зависят их жизни – что могло быть на самом деле, – и Шейн ушел с чувством, что по крайней мере некоторые из них убедились в том, что перед ними поставлены выполнимые задачи.
Но особенно его порадовал самый пожилой практикант по имени Джулио Рамарко – невысокий седеющий мужчина пятидесяти восьми лет, в перечне языков которого было указано одиннадцать, освоенных им в совершенстве, и больше двадцати, известных ему в какой-то степени. В конце перечня были сделана явно бессмысленная приписка: «У меня абсолютный слух».
Шейн не стал спрашивать, что же заставило Рамарко упомянуть не относящуюся к делу музыкальную способность. Но это замечание подтолкнуло Шейна к размышлениям. У него самого был абсолютный слух, в отличие от большинства курьеров-переводчиков из корпуса Лит Ахна. Нельзя сказать, чтобы это давало заметное преимущество, но все же могла быть какая-то связь. Притом длинной список отчасти изученных языков служил доказательством того, что Рамарко, по всей вероятности, проявлял большой интерес к языкам в целом.
Таким образом, Шейн обратил на этого человека особое внимание, что вскоре оправдало себя. Рамарко был намного увереннее и восприимчивее других обучаемых. Шейн назначил его Вторым Офицером и натренировал, чтобы тот упражнялся с остальной частью класса в простейших фразах на алаагском, многократно повторяемых для отработки произношения. В результате у Шейна появился учитель-ассистент, способный замещать преподавателя в его отсутствие.
Теперь Шейн мог удалить Марию из класса и здания штаба, и фактически уже на следующий день после этого в корпус без предупреждения нанес визит Лаа Эхон.
Шейн ожидал этого, но не так скоро. По этой причине он вынудил старшего клерка разрешить ему поговорить непосредственно с дежурным офицером. В то время как последнего в сущности заставили дать Марии разрешение войти в здание, сам он был вынужден сообщить об этом решении Лаа Эхону – неофициально отдавая это решение на суд начальника.
То, что Лаа Эхон захочет после этого посетить занятия, чтобы посмотреть, что там происходит, было не совсем точно, но весьма вероятно. И вот однажды дверь в классную комнату открылась и вошел Лаа Эхон.
Все моментально поднялись на ноги и, как и Шейн, автоматически вытянулись по стойке «смирно». Но Лаа Эхон, однако, остановил взгляд не на них, а на Шейне.
– Мне сообщили, что ты привлек себе в помощь ассистента, – отрывисто произнес он.
– Это верно, непогрешимый господин, – ответил Шейн. – Я использовал мою бывшую ассистентку из Корпуса курьеров-переводчиков Первого Капитана, которая также является моей самкой и о которой мы говорили в день моего прибытия, если непогрешимый господин помнит.
Лаа Эхон рассматривал его несколько мгновений.
– Да, я помню, – сказал он. – Мне бы хотелось увидеть эту твою помощницу-самку. Пусть она сделает шаг вперед.
– Этот зверь сожалеет, непогрешимый господин, – сказал Шейн, – зверя, о котором говорит непогрешимый господин, сейчас здесь нет. Закончив последнее свое поручение, он сейчас спит у себя дома в городе.
– А-а, – произнес Лит Ахн. По какой-то причине, которую даже Шейн был не в состоянии понять, алааги чрезвычайно педантично соблюдали покой друг друга в нерабочее время; и эта педантичность распространялась даже на их человеческий скот, которому позволялось отдыхать и спать в отведенное для этого время, хотя на работе от зверя требовалось самое неусыпное внимание. – Тогда ты покажешь его мне при первой возможности.
«Которой не будет никогда», – подумал про себя Шейн. Он был очень рад, что уже увел Марию, когда Лаа Эхон собрался посетить занятия.
– В таком случае, ты проводишь обучение этого скота самостоятельно? – спросил Лаа Эхон. – Мне бы хотелось услышать, насколько они приблизились к практическому владению истинным языком.
– В настоящий момент, – сказал Шейн, – у меня есть Второй Офицер, который практикуется в обучении остальных. Если непогрешимый господин желает понаблюдать и послушать его при исполнении этой функции, я могу дать необходимую команду для демонстрации.
– Сделай это.
Шейн заговорил с Рамарко по-итальянски. Рамарко, уже вставший перед классом, обернулся и начал выполнять распоряжение. Лаа Эхон слушал.
– Они говорят так же хорошо или, возможно, немного лучше, чем некоторые из зверей, занимающие административные должности в штабе в течение года или больше, – заметил он, прерывая их после полудюжины вопросов и ответов. Он повернулся к ближайшему от него практиканту.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Непогрешимый господин, – с запинкой произнес практикант по-алаагски, – этого зверя зовут Луциано-зверь.
– Довольно неплохо, – задумчиво произнес Лаа Эхон. – Этот меня понял и правильно ответил, хотя понять его можно с трудом…
Он прикоснулся к ремню на поясе, и вокруг командующего и Шейна возникла мгновенная серая завеса включенного прибора для уединения. Было видно, как практиканты в изумлении всматриваются в пространство, откуда для их зрения внезапно пропали Шейн и Лаа Эхон.
– Не хочу хвалить тебя перед этим мелким скотом, Шейн-зверь, что пагубно для дисциплины, – проговорил Лаа Эхон, – но дела у тебя идут хорошо, и я выражаю удовлетворение тем, что ты так сильно преуспел за короткое время.
Шейн лежал ночи напролет, обдумывая способ заставить Лаа Эхона сказать нечто, о чем он мог бы доложить Лит Ахну как о свидетельстве «нездорового» мышления. Лучшая идея на этот счет еще не созрела к этому моменту, но было ощущение, что над ним возымела власть духовная сущность, являющаяся настоящим Пилигримом, о котором он говорил. Он поймал себя на том, что отвечает, не оставив себе времени на обдумывание.
– Я польщен тем, что непогрешимый господин доволен мной, – сказал он. – Не могу не сказать, что доволен практикантами, которых непогрешимый господин отобрал для работы со мной. Вижу, что они обучаются гораздо быстрее, чем можно было вообразить. Формирование собственного Корпуса курьеров-переводчиков для непогрешимого господина – это только вопрос времени. Я вижу, как они перемещаются между меньшими офисами, подчиненными непогрешимому господину, и когда в одном из этих офисов испытывают трудности при общении со зверем, не знающим алаагского и говорящим на языке, не известном ни одному из местных скотов господина, я вижу, как практиканты предлагают свои услуги чиновникам этих офисов…
– Молчи! – произнес Лаа Эхон.
Как Шейн и ожидал, интонация голоса алаага не изменилась, но, как он также предвидел, взгляд Лаа Эхона сфокусировался в точке между бровями Шейна. Миланский командующий навис над Шейном – недвижимый, и Шейн тоже не двигался. Подобно хищнику и добыче, стояли они в оцепенении друг напротив друга.
Шейн ничего не говорил. Лаа Эхон тоже держал долгую паузу.
– Зверю не подобает строить планы использования моего скота, – наконец произнес Лаа Эхон. – Зверю не подобает выходить за рамки приказа. Я сам спланирую использование этого скота. Их использование уже у меня в голове, и ты узнаешь об этом, когда тебе поручат играть свою роль в этом. Ты понимаешь меня, Шейн-зверь?
– Зверь понимает, непог…
– У тебя не может быть представления о должном их употреблении. Я уже говорил тебе – ты не должен учить их трюкам курьеров-переводчиков, которым сам научился под присмотром Лит Ахна. Как тот, кто может сделаться Первым Капитаном в случае необходимости, я имею собственный взгляд на будущее, свои планы по использованию скота. Тебе понятно, Шейн-зверь?
– Этот…
– Хорошо, потому что мои потребности и предполагаемое использование сильно отличаются оттого, что может быть у другого. В самом деле… – Взгляд Лаа Эхона все еще сверлил лоб Шейна, но теперь он, казалось, проникал через кожу и кости и был направлен куда-то вглубь, – то, что у меня на уме, раньше невозможно было себе представить. В сущности, я скажу тебе вот что: те, кого ты обучаешь, будут проводить много времени в моих Губернаторских Блоках, разбросанных по всей планете, поскольку я радикально изменяю структуру взаимоотношений между алаагами и скотом. Правда, за последние несколько дней возникли небольшие проблемы с эффективностью этих учреждений, и все же этот подход настолько разумен, что вряд ли его выполнение может притормозиться надолго.
Он остановился, и, как однажды раньше, у Шейна осталось впечатление, что командующий хотел сказать больше, но остановил себя. Шейн понял, что взгляд Лаа Эхона опять направлен на него, и только на него.
Лаа Эхон прикоснулся к прибору уединения на поясе, и моментально они стали видимы практикантам, которые разинули рты при их появлении. Затем, так же неожиданно, как появился, Лаа Эхон повернулся и вышел из комнаты.
– Рамарко, – позвал Шейн, уставившись на дверь, которая сама открылась перед Лаа Эхоном, когда тот выходил из класса, а теперь закрылась за ним, – возьмите на себя класс. Я могу отсутствовать до завтрашнего дня, если не дольше. Но в любом случае до моего возвращения вы отвечаете за дневные занятия и корпус в целом.
Он вышел.
Он отметился на выходе из здания штаба и пошел в сторону дома. Было дневное время, и солнце сияло – облаков было мало, но температура упала и ветер стал более пронизывающим, чем в такое же утро несколько дней тому назад, когда он вернулся домой и нашел Питера и Марию на балконе.
Пока шел, он заметил еще большее количество людей в страннических плащах. Их было даже больше, чем вчера, но все же не так много, как представлялось необходимым для похода к зданию миланского штаба. С другой стороны, их было достаточно, чтобы предположить, что алааги обратят внимание на их присутствие. Хотя разрешение покинуть Лаа Эхона и отправиться в Дом Оружия имело преимущество перед обычным приказом, удерживающим его здесь, в Милане, существовала одна ситуация, в которой это разрешение было бы недействительным.
Это могло произойти в случае, если бы местная алаагская власть объявила военное положение – по сути дела, сам Лаа Эхон. Неразумно было предполагать, что Лаа Эхон объявит военное положение только для того, чтобы не дать ему уехать, принимая во внимание все дополнительные затруднения, которые этот приказ принес бы алаагам, служащим под его началом; но было бы не так уж невероятно ожидать, что присутствие большого количества одетых пилигримами зверей станет поводом для объявления военного положения. Теперь, когда у него есть что доложить Лит Ахну о Лаа Эхоне, Шейн должен как можно быстрее выйти из-под власти нынешнего хозяина. Дойдя до дома, он поднялся по лестнице.
– Я покидаю Лаа Эхона, – отрывисто сообщил он Марии, как только вошел в квартиру. – Я собираюсь свернуть работу на том основании, что мне надо вернуться в Дом Оружия, – я тебе об этом рассказывал.
– Да, – сказала Мария. – И мы уезжаем завтра?
– Я уезжаю завтра. Ты едешь сегодня ночью, отдельно от меня, – сказал Шейн. – Я хочу, чтобы ты полетела рейсом в другое место, не в Миннеаполис, чтобы Лаа Эхон не смог тебя найти и использовать в качестве рычага против меня.
– А разве он может?
– Может что?
– Использовать меня в качестве рычага против тебя?
– Конечно, он… – Шейн неожиданно умолк. Он шагнул к ней и обнял ее. – Ты ведь знаешь.
– Иногда, – сказала она. – Иногда я не знаю ничего. Иногда я в недоумении.
– Что ж, больше не удивляйся. И пожалуйста, начни звонить сразу же. Найди рейс сегодня вечером – используй фамилии из тех фальшивых документов, которые достала нам организация Питера, для бронирования билетов для тебя и меня.
– Так куда же мне лететь?
– В… – Шейн заколебался. – Скажу тебе вот что. Питер ведь отправился в Лондон позавчера, верно?
– Да, – сказала она.
– Тогда отправляйся в Лондон. Остановись у Питера. Я полечу завтра коммерческим рейсом и найду тебя там.
– Хорошо. Будем надеяться, что есть ночной рейс на Лондон со свободным местом.
И он таки был. Этой ночью, оставшись дома один, Шейн лежал в темноте на кровати, казавшейся слишком большой, и смотрел в потолок, не в силах думать. Не то чтобы мысли не давали ему уснуть. Голова была пустой, но сон не хотел приходить, никак не приходил до глубокой ночи.
Он проснулся задолго до будильника, оделся и пошел к зданию штаба. Едва рассвело, когда он вошел и отметился за стойкой при входе.
– Я пришел сюда, – сообщил он дежурному охраннику за стойкой, – чтобы сказать, что немедленно отбываю. Я делаю отметку об уходе на неопределенное число дней для совершения необходимой поездки в штаб Лит Ахна, Первого Капитана. Если вы просмотрите ваши приказы, то найдете разрешение на это.
Охранник – младший офицер – обратился к монитору, размещенному в верхней части стойки, и прочел сообщение компьютера.
– Да, вот он, – подтвердил он. – Здесь дополнительное замечание от Лаа Эхона, предписывающее вам оставить сообщение о том, когда вернетесь, если вам это известно.
– Я не знаю, – сказал Шейн. – Отметьте это в своем журнале.
Он снова вышел из здания. Два часа спустя он уже сидел в самолете, направляющемся в Лондон, с билетом на имя Уильяма Андерсена, который Мария купила ему за наличные деньги и оставила на стойке «Бритиш Эрлайнз».
Оказавшись в Хитроу, он прошел через таможню и иммиграционную службу с минимальной задержкой. Он путешествовал в обычном деловом костюме, нона мгновение испытал искушение найти укромный уголок, чтобы вынуть собственный плащ из кейса и натянуть его поверх обычной одежды, когда увидел вокруг множество людей, одетых странниками.
Но взвесив все еще раз, он решил, что в данный момент лучше оставаться анонимным и быть в стороне от движения Пилигрима. Он взял такси до города и поехал к Питеру, жившему в доме, который стоял среди таких же зданий в части Лондона, окруженной небольшой парковой зоной с оградой. Оплатив такси, он подошел к двери в чемоданом в руке и позвонил.
Его впустила Мария.
– Все в порядке? – спросил он по-английски, на случай, если кто-то их услышит.
– Все хорошо, – ответила она.
Он на мгновение крепко прижал ее к себе, в этот краткий миг у него в голове промелькнула абсурдная мысль о том, что они могли бы избежать всего, что должно произойти, просто могли дать этому пройти мимо, не задевая их, останься он стоять вот так, приникнув к ней – навсегда. Потом здравый смысл вернулся к нему, и он отпустил ее.
– Питер дома? – спросил он.
– Вернется через час-другой, – сказала она, беря его за руку. – Пойдем в гостиную.
Теплый уют гостиной – Шейн скорей бы назвал ее «жилой комнатой» – с ее толстым синим ковром, камином, пухлыми креслами и тяжелыми красно-синими шторами на окнах глубоко растрогал его, почти до слез. Спокойная атмосфера этого дома обнимала их обоих, как пара утешающих рук. Такая комната могла бы стать частью их совместного дома – когда-то, в прежние времена, когда все вокруг было другим.
Он в оцепенении уселся в одно из кресел у камина. Мария села на пол у его ног, облокотившись на его бедро, и они оба стали смотреть в камин, хотя там не было огня.
– Я люблю тебя, – сказал он, прикасаясь кончиками пальцев к ее темным волосам.
Она подняла на него глаза.
– И я люблю тебя, милый, – ответила она по-итальянски.
Ранние зимние сумерки понемногу сгущались, пока они сидели там. Свет шел только от окон с тяжелыми шторами. При посадке в Хитроу Шейн видел солнце – тусклый красный шар, на который можно было смотреть, не заслоняясь ладонью, висевший совсем низко над горизонтом, хотя был еще ранний вечер. На улице здесь было холоднее, чем в Милане, – ясно, что на эту более северную землю пришла зима, – и плащи пилигримов встречались чаще. Здесь в воздухе царило какое-то возбуждение, сильные флюиды эмоций в толпе, через которую он продвигался, – чего он не замечал в Милане.
Теперь, однако, в комнате стало совсем темно, и они к тому же начали замерзать. Мария знала, где в доме хранится топливо для камина, и они разожгли его. Огонь камина вместе с включенными лампами отодвинул темноту в углы комнаты. Немногим больше часа спустя послышался звук отпираемой входной двери. В холле перед гостиной прозвучали звуки шагов.
– Дома есть кто-нибудь? – послышался голос Питера.
– Мы в гостиной! – отозвалась Мария. Она неподвижно сидела в кресле по другую от Шейна сторону камина. Шаги приближались, громко и многократно отдаваясь от непокрытого деревянного пола холла, а потом звук стал приглушенным, когда вошедший ступил на синий ковер комнаты.
– Итак, ты сделал все, что надо, – сказал он Шейну, входя. – Я привел с собой людей, которые хотят повидаться с тобой.
Прежде чем Шейн успел ответить, в комнату вошли еще двое. Это были мистер Шеперд и мистер Вонг. Шейн улыбнулся.
– Я так и думал, что вы здесь окажетесь, – сказал он, наблюдая, как трое мужчин ставят стулья полукругом между креслом его и Марии.
– Хорошая новость, – сказал Питер. – Организация готова назвать тебе точную дату.
Он остановился и посмотрел на своих товарищей.
– Надо, чтобы ваши люди были готовы штурмовать ворота штаба чужаков через пять дней, – сказал мистер Вонг. – Два дня тому назад мы начали оповещать всех, что Пилигрим придет с посланием для всех, собравшихся у ближайшего штаба чужаков, через семь дней. Остается пять дней до нужного часа, начиная с этого момента, в Миннеаполисе – если вы этого хотите. Мы можем начать в точно установленный момент с помощью наших людей в толпе, которая будет окружать штаб здесь, если вы назовете нам этот момент.
– Что заставляет вас думать, что я собираюсь в Миннеаполис? – спросил Шейн.
– Пилигрим, – начал высокий прямой мистер Вонг, голос которого был более глубоким, чем у мистера Шеперда, – существуют способы предугадывания ответов. У толпы есть естественные точки кипения. Они бывают разными у разных культур, но они предсказуемы – это начиналось в тот момент, когда одно племя дикарей, попрыгав и покричав с полчаса, вдруг бросалось на вражеское племя. Притом, каким образом Пилигрим сможет говорить с алаагами в целом, если только вся раса алаагов не представлена персоной Лит Ахна, Первого Капитана Земли и владельца зверя Шейна Эверта, который время от времени беседует с этим чужаком с глазу на глаз? В разговоре последовала пауза.
– Понимаю, – задумчиво произнес Шейн. – Вы говорите, пять дней?
– Да, – сказал Шеперд, – так что, вы видите – нам надо знать многие вещи. Например, собираетесь ли вы установить время для инициирования толпы у штаба в Миннеаполисе? Или вы собираетесь инициировать людей сами? Если да, то как сообщите нашим людям в толпе, когда это произойдет?
– Я сам нажму на спуск, – сказал Шейн. – Если я собираюсь воспользоваться любым шансом, чтобы все получилось, значит, начинать надо мне самому. Вам не следует сообщать людям в толпе. У них не будет сомнения по поводу момента начала, когда это время придет.
– В любом случае мы пойдем впереди, – сказал Вонг, – но просто для сведения тех из нас, кто работал ради этого момента, – как вы оцениваете реакцию алаагов, а также наши шансы? Наши цифры – это сорок процентов вероятности, что вы избавитесь от пришельцев, сорок процентов – что они уйдут, но прежде превратят Землю в пепелище, и двадцать процентов – что придут к какому-то иному решению, отвергая и вас, и толпу и оставляя нас в прежнем состоянии – их рабами, – но навесив более тяжелые цепи.
– Никогда не думал о шансах, – медленно произнес Шейн, – Они не имеют значения для Пилигрима и для меня, когда мне надо встречаться с Лит Ахном. Что бы ни случилось после этого, зависит от него и от других алаагов, и хотя я думаю, что знаю о них больше любого человеческого существа, суть состоит в том, что я мог бы прожить тысячу лет и так и не понять их. Их разум обитает в какой-то другой вселенной – бесполезно пытаться угадать, что они совершат.
– У вас наверняка есть надежда на успех, – сказал Шеперд.
Шейн покачал головой.
– Я лишь собираюсь делать то, что должен
– Ну тогда, – сказал Вонг, – есть ли что-то, чем мы могли бы вам помочь?
– Пожалуй, не знаю, – ответил Шейн. – Представьте себе, когда я подойду к зданию штаба, вокруг него уже соберется плотная толпа. Вы увидите, что я спокойно проберусь через людей. Предполагается, что я уже сейчас нахожусь на пути туда – сегодня я покинул здание штаба в Милане – как вам, наверное, известно. Я собираюсь доложить им, что меня задержали по дороге, и надеюсь, что мне поверят; но не хочу говорить об этом, пока не увижу Лит Ахна, чтобы говорить с ним от лица Пилигрима. Может быть, вы могли бы устроить меня на рейс коммерческой авиалинии до Миннеаполиса, чтобы я прибыл туда вовремя.
– Лучше мы не будем связываться с коммерческими авиалиниями. Мы отправим вас как члена команды грузового рейса на нашем самолете, – сказал Вонг.
– Что меня озадачивает, – сказал Шеперд, – почему пришельцы как будто не замечают того, что происходит. У них под носом множится число пилигримов, а они, похоже, не обращают на это никакого внимания.
– Они заметили, – отрешенно промолвил Шейн. – Они завоевывают планеты вроде нашей с тех пор, как потеряли свою тысячи лет назад.
– Но почему они ничего не предпринимают? – допытывался Питер.
– Откуда нам известно, что они ничего не предпринимают? Может быть, они наблюдают за нами и подслушивают нас сейчас. Они сделают то, что предписано их правилами в таких случаях. Возможно, не сделают ничего. Они не могут представить себе, что мы способны совершить нечто, что навредит им, – и они, разумеется, правы. У нас была возможность противостоять им с нашим оружием и нашими армиями, когда они только что высадились. Вы помните, сколько дней это продолжалось. Но даже если бы они не считали себя неуязвимыми, то не пошевелились бы, чтобы как-то помешать тому, что видели до сих пор, потому что Пилигрим для них непостижим.
– Непостижим? – откликнулся Вонг. Шейн кивнул.
– Пилигрим для нас – инстинкт, рефлекс, которого нет у алаагов. Человеческие существа иногда испытывают потребность совершать паломничество, чтобы прикоснуться к чему-то невидимому и неосязаемому, общему для всей расы. Алаагам нет необходимости делать подобное – такие святыни и так при них. Вот почему у них нет религии и они не воспринимают саму идею религии, не считая суеверий или колдовства в умах низших рас. Они боготворят только ту расу, которой являются сами. Для Лит Ахна не так уж важно быть Первым Капитаном. Важно быть алаагом. В то время как для нас самое важное в существовании – это быть личностью. Представьте то, что делает вас, именно вас, отличным от всякого другого на свете. Разве вы не думаете, что исчезни это – и вы фактически перестали бы существовать? Алааги же считают стремление быть личностью отвратительным и недостойным, не говоря о том, что просто не в состоянии вообразить себе такое.
Мистер Вонг с любопытством смотрел на него.
– Но каким образом все это связано с сущностью реального Пилигрима, о которой вы говорили?
– Пилигрим – это способность каждого из нас быть неповторимой индивидуальностью. Алааги отнимают это у нас, даже не понимая, чего нас лишают. Так что идея Пилигрима вышла на поверхность из потаенных глубин истории и предыстории подсознания, чтобы стать символом права каждого из нас быть тем, что мы есть, а не тем, чем нас хотят видеть другие.
– Но и только-то… – вмешался Шеперд. – Если это все, что в нем есть – в этом вашем Пилигриме, – что заставляет вас думать, будто он способен вынудить алаагов отступиться от нас, когда не смогли лучшие наши армии?
– Потому что алааги не могут встретиться с ним лицом к лицу. Пока он для них не существует, они могут с нами управляться. Но если уж я заставлю Лит Ахна увидеть его, им придется повернуться к нам спиной, чтобы не допустить существования такого явления…
Шейн на секунду замолчал.
– Я не стал бы называть его «он», – сказал он. – Пилигрим ни мужского, ни женского рода. Пилигрим на самом деле – это дух, огромная невидимая живая сущность, которую невозможно осязать ни людям, ни алаагам.
Он смотрел на выражения лиц троих мужчин и пытался увидеть лицо Марии, но ему как-то не удавалось повернуть голову.
– Но он реален, – продолжал Шейн. – Так же реален, как этот камин. Я чувствую его присутствие в комнате с нами. Возможно, вы не чувствуете, а я – да. – И в самом деле волосы поднялись дыбом у него на затылке и по спине пробежал холодок. – Я чувствую, – произнес он, – что он так близко и настолько реален, что укажи я на ту штору и прикажи ей зашевелиться, как от ветерка, она зашевелится.
И он показал на штору – но она не колыхнулась. И все же он чувствовал присутствие того, кого называл Пилигримом. Он снова посмотрел на лица мужчин и рассмеялся.
– Вы считаете меня сумасшедшим, верно? – спросил он. – Хотя бы немного сумасшедшим. Но если я сумасшедший, зачем вы пришли ко мне? Почему работаете со мной? Ведь я-то не приходил к вам и не просил ни о чем. Я скажу вам, почему вы пришли. Вы пришли, потому что в каждом из вас есть что-то от Пилигрима, как в каждом человеческом существе. Это он привел меня к вам, и он движет вами, как и мной, и всеми прочими.
Он остановился. Наступил момент, когда могли бы заговорить другие, но никто не произнес ни слова. Было так тихо, что он слышал собственное дыхание.
– Вы знаете, каким я его вижу? – спросил их Шейн. – В виде огромной тени высотой в тысячи футов, склонившейся над Домом Оружия в Миннеаполисе. Огромная тень в форме какого-то существа в плаще, с надвинутым на лицо капюшоном и посохом в руке. Он – всего лишь тень. Можно протянуть руку и ничего не почувствовать, но он реален – возможно, в каком-то смысле более реален, чем мы, живущие не больше ста лет, а потом сменяемые другими, точно так же становящимися сосудами для него.
Он взглянул на других мужчин и снова рассмеялся, на этот раз немного печально.
– Но большинство, я думаю, не ощущают его так остро, как я, – сказал он. – Итак, вы считаете меня ненормальным, да?
– Нет, – произнес Питер странно хриплым голосом. – Я не думаю, что ты ненормальный, Шейн, вовсе нет. Расскажи нам еще о нем – о Пилигриме.
– Больше нечего рассказывать, – сказал Шейн. – Он просто часть каждого из нас – часть, ничего не значащая, пока эти частички огромного числа людей не начнут собираться вместе.
Он помолчал, но поскольку они сидели тихо, ничего не говоря, он продолжал:
– Будучи тем, что он есть, Пилигрим не может вынести того рабства, в которое обратили нас алааги. Вот и все. Мы можем порабощать друг друга, тогда частичка его содержится в поработителях, как и в порабощенных, и лишь крошечная доля раба борется против рабства. Но когда целое племя порабощено другим племенем, части порабощенного племени собираются вместе, превращаясь в единое целое, обладающее какой-то силой. Сейчас Пилигрим вобрал в себя всех людей на свете и не собирается служить алаагам.
Он сделал паузу. Все продолжали сидеть молча.
– Вот что я должен заставить понять Лит Ахна, – вымолвил Шейн. – Если бы я мог заставить его понять это…
Его голос замер. Даже теперь никто не заговорил.
– Тогда скажите нам хотя бы вот что, – проговорил Вонг. – Что вы планируете сделать, когда армия пилигримов окажется у ворот здания вражеского штаба, а вы сами – лицом к лицу с Лит Ахном? Думаю, пришло время нам узнать об этом.
– Я собираюсь рассказать ему о Пилигриме.
– Но вы только что сказали, что он не может даже представить себе Пилигрима.
– Да, не может, но может поверить в Пилигрима, не имея о нем представления, когда увидит, что люди готовы умереть за принципы Пилигрима, – видите ли, это из разряда того, что алааги понимают. Они рождаются, живут и умирают, чтобы сделать что-то для своего народа. Худшее мучение, о котором мог бы помыслить алааг… – Воображение нарисовало ему картину янтарной глыбы с неподвижной фигурой внутри. – Это когда тебя заставляют жить вечно, не разрешая сделать ничего для своего народа. Умереть за свою расу, умереть во имя цели, которая считается достойной, – для алаага в этом большой смысл.
– Понимаю, – сказал мистер Вонг. – И вы собираетесь доказать это Лит Ахну – но как?
– Я предложу ему попытаться убрать людей с площади перед штабом, – без выражения произнес Шейн. – Для этого он пошлет за Внутренней охраной.
Он перестал говорить. Прочие ждали.
– И потом?… – вымолвил Шеперд.
– Чему суждено случиться, то случится, – сказал Шейн. – Если я не ошибаюсь по поводу Пилигрима, то происходящее перед глазами Лит Ахна убедит его. Тогда ему останется либо удалить Экспедицию с Земли, либо уничтожить Землю и удалить с нее Экспедицию.
– И вы полагаете, он не уничтожит все существующее на Земле перед тем, как покинуть ее? – спросил Вонг.
– Полагаю, есть причины, почему здравомыслящий алааг не станет этого делать, – ответил Шейн. – Но это все, что я знаю. Больше ничего вам сказать не могу. – Он глубоко вздохнул и добавил: – Итак, вы сообщили мне, что начало действий назначено через пять дней. Это значит, что остается по меньшей мере четыре дня до моего отъезда. Если этот дом безопасен для меня, то я остаюсь. В противном случае вам надо найти для меня другое, более безопасное место.
– Здесь вам будет совершенно спокойно, – сказал мистер Вонг. – И я еще раньше спрашивал – разве сейчас имеет значение, если вас узнают?
– Только если Лаа Эхон или Лит Ахн не объявят меня дезертиром за неприбытие в Миннеаполис в течение двадцати четырех часов после того, как я отметился об уходе в штабе Милана, – сказал Шейн. – Но я думаю, что Лит Ахн не станет этого делать и по прошествии гораздо большего времени, чем двадцать четыре часа. Лаа Эхон может это сделать, запустив машину для моего обнаружения. Но – вы правы. Пока я держусь подальше от алаагов, не имеет значения, куда я иду и что делаю.
Он повернулся к Марии. Она смотрела на него как-то странно.
– Ну что, Мария? – произнес он с улыбкой. – Как тебе хочется провести следующие четыре дня? Чем бы ты хотела заняться?
– Мне бы хотелось пойти в какие-нибудь музеи, церкви – в места, которые принадлежали людям в течение столетий до этого, – ответила она сразу же с очень серьезным выражением. – Я хочу посмотреть на вещи, показывающие, какими мы когда-то были. Когда я приезжала в Англию одна в прошлый раз, я была слишком молодой, чтобы стремиться провести время в музеях, а церкви были только для воскресений и исповеди. Но теперь я хочу увидеть и понять, какой была наша раса в те времена, когда мы и не подозревали о существовании алаагов.
– Хорошо, – сказал Шейн. Он переключился на мистера Шеперда и мистера Вонга. – Думаю, вы поможете нам с машиной, английскими фунтами и руководством в случае необходимости?
– Конечно, – мрачно ответил мистер Вонг.
•••
Глава двадцать девятая
•••
Они отправились на следующее утро в темно-зеленом седане, который им одолжили, прихватив пачку путеводителей и городских карт. Но прежде всего Мария настояла на том, чтобы они зашли в цветочный магазин, где она долго рассматривала множество растений в горшках и наконец выбрала цинерарию, которую они принесли в гостиную и поставили на маленький столик перед одним из окон.
– Теперь, – сказала она, отступив немного, чтобы посмотреть на цветок, – это место наше.
Цветок был всего лишь одним экземпляром из массы таких растений, выращиваемых в теплицах к приближающемуся Рождеству, но пока Шейн смотрел на него, ему показалось, что его маленькие красно-белые цветочки на восьмидюймовом стебле красиво выделяются на фоне этой душной, тесно обставленной комнаты и все вокруг оживляют.
Они снова двинулись в путь и посетили Вестминстерское аббатство, Тауэр и Британский музей, а также еще несколько мест в самом Лондоне и в пригороде. В промежутках между экскурсиями они ели в ресторанах, гуляли и вообще вели себя, как молодая пара во время медового месяца.
Ему было ясно, что Мария давно задумала этот тайм-аут, во время которого они могли бы сделать вид, что все идет как обычно и впереди их не ждет ничего особенного. Выбранные ими для посещения и прогулок места были в основном пустынны в эти дни, и притворяться было легко.
Это произошло во второй половине третьего дня, в одном из музеев, когда они, завернув за угол, натолкнулись на доспехи из кованого металла. Они остановились как вкопанные, словно встретившись лицом к лицу со всем, что пытались забыть.
Действительно, с первого взгляда это мог быть алааг, судя по размерам фигуры. Но он уже не казался таким огромным, когда они оправились от первого потрясения и подошли ближе. То, что он был на пьедестале, увеличивающем его и без того немалый рост, и что доспехи сияли в свете, исходящем из высокого окна, усиливало иллюзию присутствия алаага в полном боевом облачении.
Ничего подобного не было. Это был комплект кованых доспехов шестнадцатого века – откуда-то из Германии, как сообщала надпись на табличке. Рыцарь стоял в полный рост с опущенным забралом, правой рукой в стальной перчатке сжимая короткое копье, которое упиралось в землю. Копье было примерно такой длины, как алаагское оружие, «длинная рука». Сияние металлических пластин доспехов под лучами неяркого зимнего солнца напоминало защитный серебристый блеск доспехов пришельцев.
Даже теперь, когда они поняли, что перед ними, им потребовалось усилие, чтобы убедить себя, что это не живой пришелец. Заливающий фигуру солнечный свет придавал ей собственный блеск, заставляя сверкать швы между частями доспехов, как будто там были прикреплены драгоценные камни. Но когда Шейн постучал костяшками пальцев по нагруднику кирасы, металл отозвался гулким звуком. Кираса была пустой внутри, и тот, кто носил ее, умер несколько столетий тому назад.
Волосы на затылке Шейна встали дыбом, и он почувствовал дрожь, как в тот раз, когда ощутил присутствие Пилигрима. Но на этот раз дрожь была вызвана мыслью о человеке, которому когда-то принадлежал этот металлический футляр. Кто бы он ни был, он должен был мечтать о том, что можно сделать, облачившись в эти доспехи. Он должен был думать о делах, которые мог бы совершить в этих доспехах, – делах, которые могли бы оставить след в истории и времени. Однажды эти доспехи защищали живого человека.
Но теперь, если верить табличке, даже его имя осталось неизвестным. И кираса, когда Шейн постучал по ней, отдавалась лишь звуком пустоты. Минули столетия, и владелец доспехов превратился в прах, в пыль. Шейну казалось даже, что он чувствует запах этой пыли, покрывающей теперь доспехи изнутри. Ничего больше не осталось от мечтаний и амбиций – оттого, что прежде было человеком. Он, кто бы ни был, давно умер, и все, что осталось, – это запах пыли веков.
Только на мгновение бесчувственный металл снова обрел способность ужасать – хотя таким способом, который ни за что не смог бы вообразить его первый владелец. Дело было просто во внушительных размерах и так эффектно падающих солнечных лучах – и внезапности, с которой они наткнулись на этого рыцаря. Они так и стояли молча, глядя на него в оцепенении, неожиданно сковавшем их.
Даже теперь, хотя они знали, что это всего лишь артефакт, причем человеческой природы, он вызывал в них сильное чувство. Однажды владелец доспехов был тем, что они сейчас.
И то немногое, что от него осталось, как и они сами, может через два дня обратиться в пепел, если алааги решат уничтожить планету и все, что на ней есть. Это было неожиданным напоминанием о том, чего якобы не существует, – по крайней мере, они делали вид, что этого не существует, – и по обоюдному молчаливому соглашению они повернулись и пошли прочь от огромной глыбы пустотелых доспехов, оставляя ее в тишине галереи.
Этот эпизод пробудил их от сна, в котором они счастливо пребывали несколько последних коротких дней. Они поняли наконец, что остается часть этого дня и одна ночь и что потом они отправятся в Миннеаполис. Шейн – потому, что должен, Мария – потому, что настояла на сопровождении его до конца, то есть почти до порога Дома Оружия.
Завершив тур по музеям, они взяли машину и, выехав за город, двигались несколько часов среди полей и холмов, а над горизонтом красным шаром висело зимнее солнце, постепенно опускаясь вниз. Наконец Шейн развернул машину, и они вернулись в город, чтобы поужинать в ресторане.
Но ни у Шейна, ни у Марии почти не было аппетита и слов. Шейн ощущал пустоту, как будто душа его уже рассталась с телом, и ему было трудно понять, что чувствует Мария, хотя обычно он чутко реагировал на перемены в ее настроении.
Они вернулись домой. В квартире было немного душно, и, когда они проходили гостиную по пути к лестнице, ведущей в спальню, Шейн заметил, что почти все лепестки цинерарии опали, а стебель самого растения выглядит съежившимся и вялым. Мария хлопотала над цветком каждый день, поливая и переставляя с места на место, чтобы дать ему побольше света, но света все-таки оказалось недостаточно, и цветок погиб.
Они поднялись в спальню, чтобы провести там последнюю ночь. Им надо было встать в два часа ночи, чтобы попасть на грузовой самолет, который доставит их за океан, и ни один не мог заснуть. Шейн лежал на спине, совершенно опустошенный, не находя слов и глядя в потолок, отдавшись ходу медленных минут. В какой-то момент во время этого долгого созерцания он почувствовал, как Мария берет его за руку.
– Знаешь, – прошептала она ему в ухо, – я тоже верю в Пилигрима. Мне хотелось, чтобы ты посмотрел на меня тогда, во время беседы с Питером и прочими, и увидел, что я действительно верю. Но ты не смотрел, а я пыталась мысленно заставить тебя, но не смогла.
Шейн повернулся набок лицом к ней, обхватил ее руками и крепко обнял.
– Я так и думал, что ты можешь поверить, – сказал он.
– Я хотела, чтобы ты знал, – сказала она, – что я верю. Как Питер. Верю в Пилигрима.
– Ты верила до встречи со мной?
– Думаю, да, – ответила она. – Но после того как встретила тебя, знаю точно. Тогда, в гостиной, когда ты рассказывал нам, как он выглядит, я видела – в точности как ты говорил – его неясные очертания над зданием алаагского штаба.
– А тебе и не надо верить, – сказал Шейн, – Он не похож на Питера Пэна, который считал, что люди должны верить в волшебниц. Пилигрим с нами, хотим мы этого или нет. Пока существует хоть один живой человек, он здесь.
– А если алааги убьют всех на Земле, включая каждую женщину, мужчину и ребенка, – это будет концом Пилигрима тоже?
– Не считая того, что алааги будут его помнить, – сказал Шейн. – Он будет с ними всегда, как призрак в их воображении.
Он резко приподнялся на локте, всматриваясь в тень, где пряталось ее лицо.
– Знаешь, – сказал он, – они не могут себе позволить еще призраков. У них их и так слишком много.
Она долго молчала.
– Ты имеешь в виду другие расы, с которыми они плохо обращались? – наконец спросила она.
– Нет. Призраки того, что они совершили над собой. У них осталась крошечная частичка веры в себя, и все зависит от того, смогут ли они вернуть свои планеты – хотя это никогда не произойдет.
И опять она долго хранила молчание.
– Откуда ты знаешь, что не произойдет? – спросила она.
– Потому что они сами понимают это. Я чувствую это понимание у Лит Ахна и некоторых других: и здесь, должно быть, кроется причина помешательства Лаа Эхона. Но у них нет другого выбора, как только продолжать, как будто однажды они снова ступят на почву родных планет.
Она тихонько вздохнула.
– И это никак нам не поможет.
Он снова лег на спину, уставившись в потолок.
– Не поможет, – откликнулся он. Они умолкли, все так же лежа рядом.
Когда небольшие часы на тумбочке рядом с Шейном стали показывать без двух минут два, Шейн встал, включил свет и начал одеваться. Мария встала через секунду после него и одевалась на своей стороне кровати. Встретившись с ним глазами, она улыбнулась.
Военного типа грузовой самолет, в котором они должны были лететь, стоял на погрузке, очевидно, какого-то сложного медицинского оборудования. Шейн не знал, была ли это настоящая погрузка или инсценировка для доставки его на место, да это и не имело значения. Ему и Марии дали белые комбинезоны, как у других служителей, сопровождающих оборудование.
Теперь им ничего не оставалось делать, как сидеть и ждать в стороне, полуоткинувшись в креслах. Вскоре после взлета Мария крепко заснула. Шейн смотрел на нее, спящую, с трудно объяснимым чувством облегчения. Сам он совсем не хотел спать, как будто это ему никогда не было нужно.
Они приземлились в аэропорту Миннеаполиса Сент-Пол сразу после рассвета, серым, ненастным ноябрьским утром, обещавшим дождь или, скорее, снег. К грузовому люку самолета подкатил темно-синий четырехдверный седан. Шейн и Мария, попрощавшись с попутчиками, устроились в комфортабельном салоне автомобиля, радуясь его теплу после нескольких мгновений на ветру и холоде.
Их привезли в здание какого-то учреждения в деловом центре Миннеаполиса, и лифт доставил их на двенадцатый этаж. Отсюда им открылся вид на площадь внизу, созданную алаагами перед Домом Оружия, когда был построен штаб. Через высокие окна было видно, как площадь заполняется крошечными фигурками в плащах и с посохами. Они сами оказались в своего рода зале заседаний с длинным столом и стоящими вокруг него комфортабельными креслами. Питер тоже был здесь – он вошел первым. Но среди полудюжины других мужчин и женщин в комнате не было ни мистера Вонга, ни мистера Шеперда. Никто из них не был одет в плащ пилигрима. Шейн несколько мрачно улыбнулся, глядя на них, и почувствовал, что Мария взяла его за руку. Через мгновение она коснулась его плечом и бедром.
– Считаются те, что внизу, – прошептала она ему.
Он кивнул и снова посмотрел вниз, на площадь. Большинство людей внизу, казавшихся такими маленькими, было в плащах серого цвета – почти такого же, как бетон под ногами. Но в серый были подмешаны и другие цвета. Добрая половина этих плащей, очевидно, была домашнего изготовления.
Неясное сначала, на Шейна вдруг нахлынуло чувство солидарности с теми, на кого он смотрел. И снова он ощутил присутствие Пилигрима. Волосы встали дыбом на затылке, и его пронизала дрожь. Он знал, что сейчас, подними он глаза наверх, он увидит – или поверит, что увидел, – тень Пилигрима, нависающую над Домом Оружия.
Кто-то подошел к нему с другой стороны.
– Ты его видишь? – послышался голос Питера.
– Нет, – сказал Шейн, не сводя глаз с площади.
– И никто здесь тоже не видит, – свирепо произнес Питер. – Но он здесь. Я хочу, чтобы ты кое-кого выслушал, Шейн. Обернись на минуту, пожалуйста. Сендер! Милт Сендер, подойдите сюда, пожалуйста.
Шейн обернулся, и Мария выпустила его руку, но все же стояла совсем близко от него. К ним подошел невысокий, худой человек лет пятидесяти, с узким лицом и черными прямыми волосами, прилипшими к круглому черепу. Его голос оказался на удивление резким и пронзительным.
– В чем дело? Рад познакомиться, мистер Эверт и мисс… Казана, верно?
– Да, – пробормотала Мария.
– Шейн, Милт Сендер – один из наших психологов, специалистов по поведению толпы. Милт, – обратился к нему Питер, – расскажите Шейну то, что вы сказали мне – об одновременности сбора толп.
– Да, – язвительно произнес Сендер, обращая взгляд на Шейна, – любопытно, но, похоже, в мире существует своего рода подсознательное единодушие. Толпа внизу, собравшаяся перед штабом чужаков, близка к точке кипения. Но по всей планете, у всех штабов чужаков – днем это происходит или ночью, безразлично – собирается примерно такая же толпа, находящаяся примерно в том же эмоциональном состоянии. Как я говорил, это интересно. Это весьма интересно. Как если бы они были связаны какой-то телепатией.
Шейн ничего не сказал.
– Это Пилигрим, – сказал Питер, страстность тона которого теперь смешивалась с удовлетворением.
Сендер пожал плечами.
– Ради Бога, Шейн, расскажи ему! – сказал Питер. – Пусть он поймет!
– Это не входит в мои обязанности, – откликнулся Шейн. – Если он не реагирует, значит, так тому и быть.
– В мои обязанности не входит реагировать, – сказал Сендер, – моя работа – наблюдать и делать выводы.
– В таком случае вы болван, – сказал Питер, отворачиваясь от него. – Шейн, когда ты хочешь отправиться к штабу в сопровождении наших людей?
– Прямо сейчас, – откликнулся Шейн. – Но если не возражаешь, я хотел бы где-нибудь поговорить с Марией с глазу на глаз перед тем, как идти.
– Разумеется, – ответил Питер. – Пойдем со мной.
Шейн с Марией последовали за ним и вошли в следующую дверь на той же стороне коридора. Они оказались в частном кабинете какого-то чиновника с большим жалованьем, если судить по обстановке. Пол кабинета был покрыт пушистым коричнево-золотистым ковром. Перед окном стоял письменный стол, перед ним – кожаное кресло с высокой спинкой, но остальная дорогая обстановка, скорее подошла бы для уютного домашнего кабинета или библиотеки.
– Когда будешь готов идти, сними трубку и нажми красную кнопку на корпусе телефона, – сказал Питер Шейну и ушел.
Когда за ним закрылась дверь, Шейн повернулся и протянул руки к Марии. Она бросилась в его объятия, и они стояли, крепко обнявшись и не говоря ни слова.
– Иди с Питером, – сказал он ей немного погодя. – Оставайся с ним. Тогда я смогу тебя найти.
– …Когда ты вернешься, – сказала она.
– …Когда я вернусь, – повторил он.
Слова улетели прочь, затерявшись среди заставленных книгами полок.
– Куда пойдешь ты, туда и я, – вымолвила она. Он печально улыбнулся.
– Я должен был это сказать.
– Нет, – возразила она, – это женщина – Руфь говорит в Библии.
– Но я буду повсюду искать тебя. Она не отрываясь смотрела на него.
– Куда пойдешь ты, – повторила она, – туда и я. О-о, Шейн!
Она неистово прижала его к себе, и они просто стояли так довольно долго, целиком поглощенные друг другом, ничего не говоря, потому что не могли сказать ничего такого, что изменило бы положение вещей. Наконец он оторвал ее от себя, с усилием разомкнув обнимавшие его руки.
– Мне надо идти, – сказал он.
– Да. – Она уронила руки. Ни она, ни Шейн не воспользовались телефоном, а просто вышли из кабинета и вернулись в комнату, куда перед тем привел их Питер.
– Все готовы, – сказал он. – Мы отведем тебя прямо к первой линии охраны, Шейн, а потом дело за тобой. Вы оба найдете плащи на стульях позади вас, вон там. Лучше вам надеть их прямо сейчас – у нас есть один на молнии, который можно быстро снять, когда ты подойдешь к линии охраны. То есть если захочешь или сочтешь нужным.
– Захочу, – сказал Шейн.
Они с Марией повернулись и надели плащи. Накидка Шейна сверху донизу застегивалась на липучки, а не на молнию, о которой говорил Питер. Шейн был доволен. Скинуть ее даже легче, чем при наличии механической застежки, которая может сломаться в критический момент-так же просто, как выбраться из купального халата.
Их плащи были серыми, и такой же надел Питер. Дойдя до вестибюля у выхода на улицу, они увидели шестерых ожидающих их мужчин в плащах того же оттенка.
Вдохнув уличный воздух, когда все они вышли через стеклянные двери здания и ступили на тротуар, Шейн почувствовал, как обдало холодом легкие. Уличного транспорта почти не было, но зато тротуары и даже проезжая часть оказались запружены толпой людей, одетых странниками, с посохами, направляющихся в сторону площади. Шейн ощущал и здесь возбуждение людей, как и в лондонском аэропорту, но к нему добавлялась та решимость или злость, которая присутствовала в настроении Питера. Шейн опять почувствовал присутствие Пилигрима.
Они уселись в специальный микроавтобус с ковровым покрытием и мягкими сиденьями. Автобус отъехал от края тротуара, лавируя среди пешеходов и двигаясь в направлении штаба, пока плотность толпы не сделала дальнейшее движение невозможным.
– Ладно, – сказал один из шестерых мужчин, сидевший впереди рядом с водителем. – Выйдем здесь.
Они присоединились к толпе. Плащ Шейна не был снабжен алаагскими терморегуляторами, и он стал замерзать. Темное небо набухло низкими тучами, грозившими снегом; им в лицо дул ледяной ветер. Шейну пришло в голову, что Марии тоже, должно быть, холодно, и он обнял ее одной рукой, идя с ней рядом.
К этому времени они уже пришли на площадь, заполненную фигурами пилигримов. Толпа становилась все гуще, и эскорту пришлось прокладывать им дорогу.
– С нами один из лидеров, который будет говорить со старшим офицером охраны, – говорили они. – Пропустите его, пожалуйста, дайте ему пройти…
Под давлением напирающих на них тел Мария была прижата еще ближе к Шейну, и ей стало казаться, что они – одно целое, движимое единой волей и разумом. Они подошли совсем близко к линии охранников в черной униформе и к сплошной стене с серебристым покрытием, ибо защитный экран был опущен даже над входом. Охранники стояли тремя шеренгами, простирающимися на всю длину здания. Каждый держал в руках автомат последней модели, разработанной человеческой технологией до прихода алаагов. Стволы заряжались непосредственно от патронташей, висящих на груди охранников и содержащих примерно две тысячи патронов с пулями, небольшого калибра, но отравленными, так что даже простая царапина означала бы неминуемую и почти мгновенную смерть. При формировании Внутренней охраны информация об этом оружии была донесена алаагами до всех людей.
Позади трех шеренг, на ступеньках, ведущих ко входу в штаб, невидимые сейчас за серебристым экраном, стояли и разговаривали офицеры из людей.
Шесть сопровождающих с Шейном, Марией и Питером в середине проталкивались через толпу, пока первые двое не оказались лицом к лицу с первой шеренгой охранников. Дальше идти было невозможно. Шейн повернулся к Марии и в последний раз обнял ее.
Она прильнула к нему, не отпуская, и он попытался отстраниться.
– Мария, – прошептал он. – Мне надо идти. Надо!
– Я пытаюсь отпустить тебя! – прошептала она в ответ, – Просто я не хочу… не могу…
Вдруг она оторвала от него руки и попятилась назад на несколько дюймов, которые эскорт отвоевал для них у толпы.
– Теперь иди, – сказала она. – Нет, не прикасайся больше ко мне. Иди!
Он не мог вынести выражения ее глаз. Тут он почувствовал, что его плечо сжимает чья-то рука.
– Увидимся на другой стороне, – проговорил ему в ухо голос Питера.
Пытаясь уйти от глаз Марии, Шейн отвернулся в сторону охранника и продвинулся на полшага вперед, встав на место сопровождающего, который, в свою очередь, отодвинулся в сторону.
– Назад! – выкрикнул охранник, с которым он сейчас стоял лицом к лицу.
Шейн проигнорировал его. Вместо того чтобы ответить, он возвысил голос и закричал на алаагском, обращаясь к группе офицеров:
– Офицеры-звери! Внимание! Идите сюда!
Он умышленно выбрал алаагские команды, которые даже простой охранник, скорей всего, слышал когда-то от чужаков; и, разумеется, любой офицер понял бы их. Разговаривающие офицеры начали вертеть головами из стороны в сторону. Они пристально всматривались в толпу, и один из них, с нашивками полковника на воротнике, вышел вперед, чтобы взглянуть на толпу.
– Кто сейчас кричал? – выкрикнул полковник по-английски. – Назови себя!
Шейн помахал поднятой рукой, и в рядах пилигримов вокруг него поднялся неясный и недовольный, но нарастающий ропот.
– Я курьер-переводчик Первого Капитана! – выкрикнул он в ответ, опять по-алаагски, и проскользнул мимо охранника, который теперь не делал попыток остановить его. – Мне надо поговорить с Первым Капитаном!
Из этих последних слов на алаагском – он был уверен – офицеры поймут только слова «курьер-переводчик» и «Первый Капитан», но этого будет достаточно. Так и оказалось.
– Пропустите его! – закричал полковник, и Шейн прошел вперед, минуя две другие шеренги охранников. Ропот позади него превратился в рев.
Дойдя до группы офицеров, Шейн распахнул на себе застегнутый на липучки плащ, чтобы продемонстрировать белый комбинезон, который он иногда надевал на службу в Доме Оружия.
– Мне необходимо как можно быстрее повидать Лит Ахна, – выдохнул он.
– Соедини, – сказал полковник стоящему рядом лейтенанту. Но младший офицер уже поднес к губам рацию, прикрепленную к запястью, и говорил в нее. Минуту спустя лейтенант кивнул.
– Он может идти, – сообщил лейтенант полковнику. В тот же момент серебряный занавес перед дверями в Дом Оружия пропал. Шейн шагнул вперед, и двери перед ним открылись. Он вошел в здание, бывшее его домом в течение трех лет.
Он бросил взгляд назад через плечо, и двери за ним закрылись. Внезапно все внешние шумы стихли. Там, снаружи, сверкающий защитный экран снова скроет его от глаз Питера, Марии и всех собравшихся на площади. Он повернул направо, в крыло здания, где располагались офисы и жилые апартаменты Лит Ахна.
•••
Глава тридцатая
•••
Пройдя несколько шагов по коридору, он обнаружил нечто новое со времени последнего посещения. Это была стойка с охранником и «книга» для регистрации прихода. Книгой служил экран, вмонтированный в стойку, который идентифицировал Шейна, когда тот прикоснулся к нему пальцем.
Шейн кивнул охраннику, тот кивнул в ответ, не говоря ни слова. Он был одним из самых высоких людей, набранных в этот корпус, – Шейн прикинул, что его рост мог быть по меньшей мере семь футов. Его вытянутая вперед правая нога в гипсе объясняла, почему он занимается этой бумажной работой, когда все товарищи стоят под ружьем. Круглое лицо придавало невинный юношеский вид всему его облику, который показался Шейну несколько бледным и мрачноватым.
Коридоры, по которым проходил Шейн на пути к кабинету Лит Ахна, были пусты. И неудивительно. В нынешней ситуации все алааги в Доме Оружия должны были быть либо при исполнении обязанностей, либо в резерве, готовые выступить. Что касается людей-служащих, то они больше всего стремились не попадаться на глаза хозяевам на тот случай, если кто-то из хозяев разгневается из-за уличных беспорядков и захочет выместить свой гнев на любом попавшемся на пути человеческом существе.
Пока он шел, ему казалось, что стены заключают его в молчание и одиночество, отгораживая от всего, что происходит снаружи. Здесь как нигде чувствовалась изолированность алаагов. В стенах штаба мятеж подчиненной расы всей планеты казался не более чем летней грозой, которая через несколько минут стихнет и пройдет совсем.
Понемногу он попал под знакомую ему магию этого места. В собственном воображении он снова уменьшился в размерах, стал хрупким и менее значительным, чем те, кто называл себя его хозяевами. Он больше не чувствовал незримого присутствия Пилигрима над Домом Оружия, а ощущал только ту небольшую частичку Пилигрима, которую нес с собой. Завернув за угол, он неожиданно столкнулся с небольшой группой молодых офицеров-алаагов, без доспехов, но с надетой поверх обычных рабочих костюмов архаичной сбруей, которая должна поддержать вес доспехов, если потребуется их быстро надеть. Они сгрудились у большого настенного экрана, на котором были видны три шеренги Внутренней охраны снаружи здания и толпа с точки наблюдения, располагавшейся примерно двумя этажами выше, в центре лицевой стены здания. Насколько Шейн мог читать слабые сигналы, обозначающие эмоции алаагов, они проявляли радостное возбуждение, как группа болельщиков на спортивном матче.
Их внимание было целиком приковано к экрану, и Шейн не сомневался, что сумеет проскользнуть за их спинами незамеченным, но едва он сделал полдюжины шагов мимо них, как его остановил низкий голос.
– Зверь! Эй, ты там! Иди сюда. Шейн повернулся и подошел к группе.
– Кто-то из безупречных господ звал меня? – спросил он.
– Я тебя звал. – Необычно высокий молодой офицер с любопытством смотрел на него сверху вниз. – Ты ведь Шейн-зверь, верно? Из Корпуса курьеров-переводчиков?
Шейн почувствовал слабый укол удивления и досады. Повезло же ему натолкнуться на одного из редких алаагов, которые обращают внимание на индивидуальную внешность человеческих существ!
– Этот зверь действительно зовется Шейном, – ответил Шейн. – Чем могу быть полезен безупречному господину?
– Ты можешь разрешить наш спор, Шейн-зверь, – сказал офицер. Большим пальцем он указал на экран. – Скажи нам, считают ли скоты оружием те палки, которые держат в руках? Да или нет?
– Безупречный господин, – сказал Шейн, – это вопрос, на который трудно ответить даже в обычных условиях, а данный момент необычен. Эти одеяния и палки, которые вы упомянули, – традиционное личное снаряжение некоторых зверей в минувшие времена, когда они путешествовали в места, считавшиеся у нас местами великого волшебства. Считалось, что такие паломники могли обрести добродетель. Эти одеяния были их единственной защитой от ненастья, палка помогала им преодолевать труднопроходимую местность, но могла также пригодиться в качестве оружия против других зверей или более мелких животных, мешавших продвижению вперед или угрожавших им. В данном случае палки нужны в основном как возможное оружие.
– Ты слышишь зверя, Нит Мхон? – спросил высокий молодой алааг, оборачиваясь, чтобы посмотреть на стоящего рядом с ним алаага. – Я же говорил, что это оружие и может использоваться как таковое.
– Те, кто взял его с собой, должны быть, в таком случае, не в себе, – возразил другой. – Наши охранники-звери могут убить их всех раньше, чем кто-то успеет пустить в ход подобное оружие. Подумай-ка, им сначала надо дойти до охранников, и нет никакой надежды, чтобы хотя бы одному это удалось.
– Шейн-зверь, – сказал молодой офицер. – Они в своем уме?
– Это не то, что мы, звери, считаем ненормальностью, безупречный господин, – ответил Шейн.
– Тогда думают ли они, что должно быть какое-то волшебство… – У алаагов не существовало слова «религия», а их слово «волшебство» всегда, как и сейчас, произносилось с презрением, как нечто, относящееся только к примитивным видам. – …в этих палках, которое сделало бы их действенными даже против оружия охранников-зверей?
На удивление проницательный и любознательный ала-аг, подумал Шейн.
– Безупречный господин, – сказал он, – это вопрос, на который у меня нет ясного ответа. Могу только сказать то, что думаю. А думаю я, что они ни в коей мере не считают палки волшебными.
– Тогда они должны быть не в себе, – вымолвил другой алааг. – Они либо верят в волшебство, либо они не в себе.
Шейн ничего не сказал.
– Ну что, зверь? – вопрошал только что говоривший алааг. – Отвечай!
– Простите этому зверю, но он не знает ответа на этот вопрос, безупречный господин. Я сказал все, что мог.
– О-о, оставь зверя в покое, Нит Мхон! – вымолвил высокий молодой офицер. – Больше мы от него ничего не добьемся. Пусть идет по своим делам – ты сегодня при исполнении, Шейн-зверь?
– Верно, безупречный господин, – сказал Шейн, – Я иду доложить о своем прибытии Первому Капитану.
– Тогда иди.
– Иди.
– Иди, – разом и торопливо заговорили несколько голосов.
– Благодарю безупречных господ, – сказал Шейн.
Он повернулся и продолжил путь по коридору, встретив несколько других алаагов поодиночке, но по-прежнему никаких людей. Наконец он дошел до знакомой двери в кабинет Лит Ахна и прикоснулся к панели одной створки.
– Входи, – ответил голос алаага, но не Лит Ахна, и дверь распахнулась. Он вошел в кабинет и увидел, что в комнате нет чужаков, кроме адъютанта, сидевшего за столом прямо у двери.
– Цель твоего прихода? – спросил алааг.
– Безупречный господин, я Шейн-зверь из Корпуса курьеров-переводчиков; в настоящее время служу непогрешимому господину Лаа Эхону. Вернулся из Милана, как приказано Первым Капитаном, чтобы поговорить с ним.
Адъютант молча рассматривал его.
– Горячее время, – вымолвил он. – Подождешь здесь в углу. Если хочешь, можешь сидеть или лежать на полу.
– Зверь благодарит безупречного господина. Адъютант вернулся к работе. Шейн пошел в пустой угол комнаты за письменным столом и по привычке сел на пол, скрестив ноги и прислонившись спиной к сходящимся в углу двум стенам.
Он стал ждать. Наблюдая за алаагами, входящими в комнату, чтобы поговорить с адъютантом о том или ином деле, он постепенно составил себе картину того, что происходит в Доме Оружия и аналогичных учреждениях по всему свету.
Очевидно, все принадлежащие алаагам штабы закрылись, выставив Внутреннюю охрану для разрешения проблем, связанных с толпами людей в одежде пилигримов, окружившими каждую цитадель алаагов. Алаагам в каждом регионе также было приказано вернуться в здания штабов, и почти все, за небольшим исключением, уже это сделали. Командующие всех регионов – включая, как полагал Шейн, и Лаа Эхона, – сейчас собрались в Доме Оружия на военный совет, на котором председательствовал Лит Ахн.
Время шло. Посмотрев на часы, Шейн увидел, что уже почти три часа пополудни. Дважды ему пришлось просить разрешения сходить в ближайший туалет для людей. Его воспитанные на западный манер ноги уже несколько раз сводило судорогой от сидения по-турецки, и ему приходилось по-собачьи вытягивать их на полу.
Годы службы у алаагов вытравили в нем всякую неловкость, которую он поначалу испытывал, когда приходилось по-собачьи сворачиваться на полу какого-то помещения, где он ожидал разговора с одним из алаагов. Но сейчас, после нескольких часов ожидания, ему пришло в голову, что ему не хочется, чтобы в этот раз Лит Ахн пришел и застал его лежащим на полу. Поэтому он снова уселся, устраиваясь поудобнее со скрещенными ногами и приготовившись ждать в таком положении, пока не состоится его интервью с Первым Капитаном.
Через некоторое время он перестал обращать особое внимание на входящих в офис посетителей и на то, что мог бы услышать от адъютанта, когда тот время от времени отвечал на сообщения, приходящие на устройства связи. Как и в предыдущих случаях, когда приходилось так долго ждать, сознание улетало из тела. Шейн больше не отдавал себе отчета в том, что сидит на твердом полу, что ноги опять начало сводить судорогой, и даже в течении самого времени.
Но, в отличие от прежних случаев, когда сознание просто уходило, оставляя его в состоянии дремоты с широко открытыми глазами, без каких-либо мыслей, на этот раз его сознание где-то блуждало.
К нему пришли воспоминания о моментах важных и не очень. Он вспомнил, как ему сказали, чтобы он не залезал на колени к тете. Он помнил, что проделывал это с матерью, когда она была жива и здорова, а он сам был еще совсем маленьким. После смерти матери тетя терпела его попытки забраться к ней на колени всего несколько дней, но потом настало время, когда она стала отталкивать его.
«Ты теперь большой мальчик, – говорила она ему. – Не надо, чтобы кто-то держал тебя на руках».
В этот момент его душа плакала – он вовсе не был большим мальчиком, не мог еще ходить в детский сад и чувствовал настоятельную потребность прибежать к кому-то, кто мог его приласкать.
Пришли воспоминания и о разных эпизодах его школьной жизни, когда старшие одноклассники оставляли его в стороне, не разрешая участвовать в своих затеях. С большой остротой и силой вспомнился ему тот момент, когда он впервые нацарапал контур Пилигрима на кирпичной стене под распятым на крючьях человеком в Аалборге.
Он вспомнил, как впервые увидел Марию на экране в офисе Лаа Эхона. Он вспомнил, как шел мимо верхового алаагского часового вблизи здания Парламента после того, как нарисовал символ Пилигрима на часах Биг-Бена. Он вспомнил прошедшие с тех пор ночи и дни с Марией – ее близость сильно изменила его. Он только сейчас осознал, насколько глубоки эти изменения.
Когда-то он рассмеялся бы при мысли, что может умереть, чтобы защитить или спасти кого-то. Для него на грани совершенной глупости было всерьез задуматься о том, что он может рисковать своей жизнью, чтобы избавить какого-то человека от смерти или несчастья.
Теперь-то он знал. Его представление о том, как страшна будет такая смерть, не изменилось. Она вызывала в его сознании не меньший ужас; но теперь он знал, что пойдет на смерть вместо Марии – что, по сути дела, он принял решение сделать именно это, хотя и не предполагал этого, увидев Марию в первый раз и уехав из Милана, чтобы отвести от нее подозрения алаагов.
Теперь мысль о ее смерти стала для него непереносимой. Страдания и смерть других людей, которых он узнал, вроде Питера или Иоганна из миланского Сопротивления, ему хотелось бы предотвратить любой для себя ценой. И наконец дошло до того, что он не мог больше терпеть страдания расы, к которой принадлежал, в целом.
Это было странно. Он не ощущал себя более бесстрашным, хотя ради Марии, разумеется, сделал вид, что не только может заставить алаагов покинуть Землю, но и после этого уйти невредимым из Дома Оружия.
Эта последняя надежда – он знал – всегда была и останется самой несбыточной из всех надежд. Вопрос не в том, зачем Лит Ахну надо уничтожить его, даже если соплеменники заставят Первого Капитана уйти с поста. Вопрос будет заключаться в том, какая может найтись у Лит Ахна причина не уничтожать зверя, не только являющегося лидером мятежного скота, но и лично предавшего доверие Лит Ахна и ставшего его врагом.
Удивительно, но определенность собственного конца была ему безразлична. На его пороге появился лев, но появления этого льва он рано или поздно ожидал. А между тем он нашел человека, которого можно любить и который любил его. И кое-что он успел совершить и не дал своей жизни бесследно исчезнуть. Все люди в конце жизни надеются, что их существование не было бесполезным, и его жизнь была именно такой. Это было таким чувством, по поводу которого могли бы прийти к согласию даже люди и алааги, если бы только алааги появились на Земле не как завоеватели.
Он совершил-таки нечто, и предстоящее ему уже не имело большого значения. Его воображение не то чтобы отказывалось, но было не в состоянии нарисовать картину того, что последует после его разговора с Лит Ахном. Как будто какая-то комната существовала в его воображении, но была заполнена бетоном, и не удалось бы войти в нее, даже если бы захотелось.
Он думал о том недолгом времени, когда они с Марией принадлежали друг другу. Воспоминания о проведенных вместе днях и ночах пришли к нему как необычайно ценные сокровища, которые хочется рассматривать вновь и вновь. Он вспоминал их последние несколько дней в Лондоне. Вспомнил, как остановился в дверном проеме, ведущем на маленький балкон в их миланской квартире, и как увидел ее и Питера – наклоненные друг к другу головы, сплетенные кисти рук, как будто в обещании чего-то или молитве.
Тогда к нему, не вызвав эмоций, пришло понимание того, о чем он мог бы догадаться уже давно, – что она и Питер когда-то любили друг друга. Возможно, что все еще любят – и сплетенные их руки были доказательством этого. Шейн не сомневался, что все последние несколько месяцев она искренне любила именно его. Они были слишком близки, чтобы он мог предъявлять к ней какие-то претензии.
Но, возможно, прежде Мария была близка с Питером – может быть, именно поэтому Питер оказался в Милане в то время, когда Шейна схватила и допрашивала группа Маротты.
Ничего невозможного не было в том, что Мария могла быть все еще влюблена в Питера, несмотря на свое чувство к Шейну.
Шейн внезапно испытал чувство огромного облегчения, когда наконец понял это. В конце концов, Мария с Питером будут снова вместе – и если Шейн победит, они будут вместе в мире людей. Если алааги покинут Землю и не разрушат ее, Мария с Питером смогут жить нормальной жизнью, пожениться и иметь детей, как это было с людьми в прошлом и может быть снова. Если же алааги разрушат Землю, покидая ее, тогда, конечно… Но если не произойдет ни того ни другого и алааги нанесут поражение Пилигриму и преодолеют все сопротивление человеческой расы, даже тогда Питер с Марией смогут под другими именами спрятаться среди миллионов зверей, населяющих этот мир, и все же вести совместную жизнь. И Шейн отчасти обеспечит им такое будущее.
Было облегчением думать, что к этому времени они должны были оказаться на безопасном расстоянии от штаба. Люди из организации не стали бы оставаться вблизи штаба, где могли неожиданно открыть огонь из оружия чужаков и выжечь Землю повсюду до самого горизонта. Питер должен знать, что они с Марией тоже подлежат эвакуации, как люди, имеющие отношение к организации.
Много времени прошло с тех пор, как ему было приказано ждать в углу офиса. Шейн уже не смотрел на часы. Он не мог бы даже сказать, сколько точно прошло времени. Сменился дежурный адъютант Лит Ахна, и после этой смены миновало несколько часов. Смотреть на часы желания не было. Время стало нематериальным. Очевидно, наступило уже ранее утро – по меньшей мере. Возможно, снаружи уже рассвело.
Шейн с сочувствием подумал о стоящих на холоде перед Домом Оружия. Сам он давно позабыл неудобства собственного положения. Даже его визиты в туалет почти прекратились. Кабинет Лит Ахна и все, в нем происходящее, стало ему безразлично. Его сознание жило в мыслях, а мысли были о счастливых мгновениях с Марией.
Странно, но он чувствовал, что освободился от самоуспокоительных иллюзий; и эта свобода делала его более счастливым, а не угнетала. Поняв, что Мария все это время должна была хранить в себе любовь к Питеру, он понял и то, что она совсем не обманывалась по поводу исхода его дела: раз уж он вошел в Дом Оружия, то почти наверняка не вернется оттуда. Итак, она дала ему смелость пойти туда, сделав вид, что верит в его притворство, будто в этой опасной ситуации у него неплохие шансы спастись. А между тем она отдала ему все, что имела, пытаясь сделать отпущенный ему короткий жизненный срок стоящим того, чтобы жить.
Она сделала его счастливым. Это было удивительно. Он поймал себя на размышлении о том, испытывали ли люди в прошлом, знающие о близкой смерти, но имеющие избыток жизненных сил, те же чувства, что и он, – смирение и чувство завершенности. И более всего ощущение покоя…
Открылась дверь, и в кабинет вошел Лит Ахн.
– Сейчас я буду отдыхать, – сообщил он адъютанту за стойкой. – Совещание Совета закончено, и командующие также собираются отдохнуть в отведенных для них помещениях. Разумеется, если возникнет необходимость, позови меня. Есть ли что-то срочное или важное, требующее моего участия, прежде чем я пойду отдыхать?
– Нет, непогрешимый господин, – сказал адъютант. – Ничего – если только вы не сочтете важным повидать курьера-переводчика, который недавно приехал из Милана, чтобы поговорить с вами.
– Курьера… – Лит Ахн замолчал, скользнув взглядом мимо адъютанта в угол, где сидел Шейн, совершенно проснувшийся, отдающий себе отчет в происходящем, но молчаливый и неподвижный. – Я не заметил его у тебя за спиной. Шейн-зверь?
– Непогрешимый господин… – Шейн попытался подняться на ноги, но его конечности от долгого сидения онемели. Два алаага молча наблюдали, как он поднимается с помощью ладоней, опираясь на стены. – Непогрешимый господин, этот зверь сообщает о своем прибытии, как было приказано.
– Пойдем, – вымолвил Лит Ахн.
Он повернулся на каблуках и прошел дальше по кабинету, чтобы сесть за свой письменный стол. Шейн пошел за ним нетвердой походкой в сторону дальнего конца стола, а Лит Ахн, как будто что-то вспомнив, повернулся к своему адъютанту.
– Сьор Элон, – сказал он, – я буду слушать рапорт этого зверя в обстановке секретности.
– Разумеется, непогрешимый господин, – сказал адъютант, вставая из-за стола. – Надо ли мне позаботиться, чтобы вас не прерывали?
– Да. Предоставляю это на твое усмотрение.
– Польщен, непогрешимый господин. Адъютант вышел.
Лит Ахн встал из-за стола и подошел к большому экрану, на котором Шейн однажды видел изображение сына Лит Ахна, как оно представлялось матери, в руках тех, кто захватил родные планеты алаагов.
И снова без видимого сигнала от Лит Ахна экран ожил. Но теперь он показывал то, что происходит внизу, около здания, как и на экране в коридоре, мимо которого Шейн проходил несколько часов тому назад. Была видна площадь внизу с толпой на ней и шеренги вооруженных охранников.
– Иди сюда, – велел Лит Ахн.
Шейн неловко подошел и встал слева от алаага. Эффект был сверхъестественный. Экран перед ними простирался от верха стены почти до пола и давал трехмерное воспроизведение того, что происходило снаружи. Шейну казалось, будто они стоят в одном шаге от ничем не огороженного края пола, на высоте примерно пяти метров над головами последней шеренги охранников. Вся сцена была ярко освещена искусственным светом, непонятно откуда исходящим, но оставляющим в темноте отдаленные здания вокруг площади. Хотя и яркий, свет не усиливал черноту безоблачной и холодной ночи в вышине. Взглянув наверх, Шейн легко различил звезды. Луны не было видно. Он наконец-то взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что уже почти пять часов утра.
Лит Ахн бросил на Шейна мимолетный взгляд.
– Очень интересно снова увидеться с таким зверем, как ты, – мягко произнес Лит Ахн. – Ваша порода скота в последнее время требует от нас усиленного внимания – такого внимания, которое мы не должны были вам уделять на данной стадии Экспедиции. Ты узнаешь кого-нибудь из тех, кто находится сейчас на площади?
Шейн воззрился на море капюшонов и мелькающие лица, не останавливаясь ни на одном.
– Я не знаю никого из этих зверей, непогрешимый господин, – сказал он, – и они вряд ли знают такого, как Шейн-зверь.
– Это разумно, – произнес Лит Ахн. И опять бросил беглый взгляд на Шейна. – Я и не предполагал, что ты такой же, как те внизу. Как бы то ни было, нам надо обсудить другие вопросы. Ты был у Лаа Эхона с тех пор, как я видел тебя в последний раз.
– Так и есть, – откликнулся Шейн.
– Тогда я хочу задать тебе несколько вопросов. Не сообщай мне ничего, кроме того, о чем я спрашиваю. Понятно?
– Зверь понимает.
– Хорошо. – Лит Ахн выдержал одну из алаагских пауз в течение примерно двадцати секунд. – Шейн-зверушка, тебе разрешили приблизиться к механизму алаагского принятия решений ближе, чем разрешается обычно зверю. Поэтому, чтобы правильно ответить на вопросы, которые я собираюсь задать, тебе надо бы постараться понять своим маленьким умишком, что именно ставится на карту этими вопросами и твоими ответами.
Он помолчал – на этот раз недолго.
– Ты понимаешь? – спросил он.
– Зверь думает, что понимает Первого Капитана. Непогрешимый господин хочет, чтобы в своих ответах про непогрешимого господина Лаа Эхона я был полностью правдивым, но и беспристрастным – по веским причинам, которые могут быть выше понимания этого зверя.
– Действительно, – сказал Лит Ахн. – Поэтому ты должен понять, как важна всегда была и будет для нас необходимость вернуть себе родные планеты, украденные у нас. Это нечто, волнующее всех алаагов каждую минуту их жизни. Те, кто по слабости или извращенности не тревожатся на этот счет, угрожают самой Великой Цели. Мы называем таких «нехорошими». Ты, возможно, слышал, как это слово широко используется даже в отношении вашей породы, когда один из вас начинает отличаться от того, что должно быть. Но, строго говоря, зверь не может быть «хорошим» или «нехорошим», поскольку не принимает участия в осуществлении той великой цели, которая движет алаагами и которой мы все – нормальные алааги – подчиняемся без вопроса и не размышляя.
– Зверь полагает, что близок к пониманию того, что только что сказал Первый Капитан.
– Хорошо. Тогда спрошу тебя вот о чем, – промолвил Лит Ахн, все еще наблюдая за охранниками, которым было тепло в их одежде с температурным контролем, и постоянным, беспокойным перемещением на площади толпы в плащах, не спасающих людей от холода, даже несмотря на теплую одежду, надетую у каждого под плащом. – Спрошу тебя, говорил ли когда-нибудь господин Лаа Эхон о Великой Цели в твоем присутствии?
– Нет, непогрешимый господин, – ответил Шейн.
– Говорил ли он с тобой когда-нибудь так, что можно было бы расценить это как противодействие Великой Цели?
– Нет, непогрешимый господин.
– Видел ли ты – или, быть может, слышал об этом от его служащих или зверей, – чтобы он вел себя таким образом, что его поступки казались противоречием Великой Цели?
Шейн замялся.
– Я жду ответа, Шейн-зверь.
– Непогрешимый господин, – вымолвил Шейн, – я не знаю наверняка, какого рода поведение расценивалось бы как противоречащее Великой Цели.
– Расскажи мне о том, что могло бы быть таковым, и я решу.
– Непогрешимый господин, Лаа Эхон хочет организовать собственный Корпус курьеров-переводчиков, и меня он одолжил у вас для того, чтобы я их обучал.
– Ты прав, – сказал Лит Ахн, – это противодействие, но само по себе не является выпадом против Великой Цели. Есть еще какие-нибудь моменты, которые вызвали у тебя сомнение?
– Но, непогрешимый господин, господин Лаа Эхон хотел, чтобы я не просто обучал зверей, которых он отобрал, на курьеров-переводчиков вроде меня или других из моего корпуса в вашем Доме Оружия.
– Тогда каким образом хотел бы он, чтобы ты их обучал?
– Чтобы их можно было прежде всего использовать, как сказал господин, в его новых Губернаторских Блоках.
Взгляд Лит Ахна сфокусировался на лбу Шейна.
– Когда он говорил об этом?
– Он говорил со мной об этом около недели тому назад.
– Неделю назад, – задумчиво произнес Лит Ахн. – Уже в течение нескольких недель Губернаторские Блоки, которые он предложил организовать, представляют отчеты не об увеличении, а, напротив, об уменьшении производства в тех регионах, которые контролируют. И все же ты говоришь, что только восемь дней тому назад он говорил о создании Корпуса курьеров-переводчиков, в котором они будут заняты. Говорил ли он, что именно эти новые курьеры-переводчики должны делать в Губернаторских Блоках?
– Нет, непогрешимый господин, но он, правда, сказал, что однажды может стать Первым Капитаном.
– Действительно, может, – откликнулся Лит Ахн. Фокус его взгляда сузился еще больше. – Но я велел тебе не добавлять информацию от себя.
– Зверь просит прощения за то, что позабыл это распоряжение, – сказал Шейн. – Но…
– Исключений быть не может. Офицер не вправе запятнать свою репутацию, выслушивая предположения зверя. В том, что ты сказал, я не нахожу ничего, что подтверждало бы сомнения в нормальности господина Лаа Эхона. Мы прекращаем говорить об этом офицере.
– Зверь просит прощения, непогрешимый господин, – сказал Шейн. Он испытывал настоятельную потребность говорить, как будто его подталкивала сзади чья-то рука. – Я понимаю, что мне запрещено добавлять информацию от себя, но чувствую себя обязанным сказать, что считаю Лаа Эхона ненормальным.
– Твое мнение не имеет сейчас значения, – сказал Лит Ахн. Его взгляд был ужасен. – Если только я не спрошу, но я этого не сделал.
– В таком случае ответственность переходит от зверя, – вымолвил Шейн, – к его хозяину.
Он знал, какую реакцию вызовут слова, прозвучавшие как обвинение Лит Ахна в том, что по соображениям чести тот сделает все возможное, чтобы признать Лаа Эхона нормальным. Но понимал он также и то, что теперь не только он сам, но и Лит Ахн оказались перед неизбежным фактом, и нельзя забыть сказанного.
Лит Ахн стоял молча, глядя на разворачивающуюся перед ним на экране картину, примерно с минуту, которая показалась Шейну вечностью.
– Ну так скажи мне, почему ты считаешь господина Лаа Эхона не совсем нормальным, – наконец произнес Лит Ахн, снова в упор глядя на Шейна.
– Потому что он говорил об изменении установленных между зверями и алаагами отношений.
Последовала еще одна длительная пауза. Потом Первый Капитан снова взглянул на экран.
– Ты зверь необыкновенной храбрости, – медленно произнес он наконец. – Я снимаю с тебя обвинения в дерзости и невыполнении моих приказов. Задам тебе вопрос. Лаа Эхон говорил об этих изменениях. С кем?
– Со мной, непогрешимый господин, – сказал Шейн. – Я был достаточно самонадеянным и говорил о том, каким образом можно использовать его Корпус курьеров-переводчиков, когда я обучу их. Он остановил меня и сказал, что не мне заниматься планированием их использования, что у него есть собственные планы. Потом он сказал то, что я только что упомянул.
– Можешь идти, – вымолвил Лит Ахн.
Шейн повернулся и пошел через комнату, а Лит Ахн продолжат стоять, не сводя взгляда с экрана. На полпути к двери Шейн замедлил шаги и остановился. Он набрал в легкие побольше воздуха и вдруг ясно представил себе все, что надо делать. Прежде он надеялся найти верный путь, но никак не ожидал той определенности, с которой этот путь предстанет перед ним. Он остановился и уставился в спину Лит Ахна.
Прошло несколько секунд. Потом Лит Ахн медленно повернулся и посмотрел на него.
– Ты не ушел еще, – вымолвил он, и в его голосе прозвучала нотка грусти.
Шейн знал, чем вызвана грусть. Единственный случай неповиновения строгим приказам хозяина мог заслужить одобрение – если это открытое неповиновение было вызвано желанием зверя лучше послужить господину. Два случая открытого неповиновения подряд могли означать лишь, что сам Шейн не в себе – и что все сказанное им до сих пор нельзя принимать всерьез, а его самого надо уничтожить.
– Шейн-зверь ушел, – вымолвил Шейн. – Теперь здесь я. Вы перед собой видите только тело Шейна-зверя – тело, которое я, Пилигрим, – он употребил английское слово, поскольку в алаагском языке не было подобного, – использую для того, чтобы говорить с вами.
•••
Глава тридцать первая
•••
Взгляд Лит Ахна стал совершенно неподвижным, ибо Шейн перестал употреблять подчиненную форму третьего лица, в которой все звери должны были обращаться к своим хозяевам. Он разговаривал с Первым Капитаном в форме прямого обращения равного с равным, как это делали алааги по отношению друг к другу, – в той форме, о которой звери не должны были даже догадываться, но которую большинство переводчиков корпуса давно научились распознавать на слух.
– Я здесь, и меня здесь нет, – сказал Шейн. – Ибо я не просто Шейн-зверь, который не в себе. Я – сущность без формы и тела, но это не значит, что у меня нет силы. Я нахожусь здесь, в вашем кабинете, хотя и неосязаем. И я нахожусь также там, на площади, в каждом из тех 
человеческих существ, – 
и снова ему пришлось употребить слова родного языка, произнесение которых на любом человеческом языке было недоступно алаагам. – Я – во всех, кто по праву принадлежит этому миру, и я обращаюсь непосредственно к вам как личность, говорящая с теми, кто пришел в наш мир без приглашения. Вы можете в любой момент уничтожить это тело, но сделав так, вы просто не услышите того, что я собираюсь сказать. Для вашего блага и блага ваших людей вам надо это услышать.
Он переждал молчание Лит Ахна.
– Что это может быть? – спросил Лит Ахн. – Одно из многочисленных чудес, в которые так суеверно верите вы, звери?
– Здесь нет чудес. И нет больше никаких зверей. Как и все народы… – Шейн медленно пошел вперед, пока не оказался снова рядом с Лит Ахном. Он повернулся, чтобы взглянуть на алаага, тот тоже повернулся и посмотрел сверху вниз на него. – Алааги должны уяснить себе, что каждый индивидуум любого народа несет в себе частичку того, что принадлежит этому народу в целом. Нет ни одного алаага, у которого не было бы такой частички, и точно так же нет человека без нее.
Лит Ахн ткнул большим пальцем в толпу на улице.
– Мы называем это не народом, но зверями и скотом, – сказал он. – И не стали бы употреблять то слово, какое используешь ты, даже будь оно произносимо.
– Подобное игнорирование, – вымолвил Шейн, – ничего не значит и ничего не меняет. Я говорил вам, что у алаагов есть нечто общее и что у людей тоже есть это общее. И это все – Я. Не само человеческое существо, а один из его аспектов. Обычно я существую во всех индивидуумах этого вида, но раз уж в меня вдохнули жизнь – а сделал это ваш народ, – я буду продолжать жить, даже с вашим народом, если не останется никого из моего, пока жив хоть кто-то.
– Это я называю суеверием, – вымолвил Лит Ахн.
– В таком случае, ваша раса тоже суеверна.
– Ты не станешь, – проговорил Лит Ахн, – сравнивать алаагов с твоей скотской расой.
– Я не сравниваю их, – возразил Шейн. – У меня нет намерения убеждать вас в том, что сказанное мной – правда. Я только существую. Сравнение существует лишь в вашем сознании.
– Если у тебя нет намерения убеждать меня в чем бы то ни было, – сказал Лит Ахн, – зачем вообще говорить со мной?
– Из-за того, чем я являюсь, – ответил Шейн. – Я – аспект человеческого. Я должен объяснить вам этот аспект, потому что это моя природа. Когда я вам объясню это, вы поступите так, как считаете нужным.
Лит Ахн долго молча смотрел на него. Потом повернулся и стал смотреть на движущуюся массу людей на площади. В то время как охранники стояли неподвижно в своем утепленном одеянии, люди в плащах пилигримов непрерывно двигались, чтобы согреться или покинуть площадь, освободив место для других, когда холод, голод, изнуренность или физические потребности заставляли их уйти. Лит Ахн снова посмотрел на Шейна.
– Какой же аспект, по-твоему, ты представляешь? – спросил он.
– Я представляю обновленные человеческие качества, – сказал Шейн. – За многие столетия развития цивилизации моя раса забыла, какой была и какой могла не быть. Войны, завоевания, господство и порабощение заставили людей скрывать естественный инстинкт глубоко внутри.
– Ты не отвечаешь на мой вопрос, – заметил Лит Ахн.
– Отвечаю, – сказал Шейн, – но нужный вам ответ не выразишь одним словом. Подождите и послушайте.
– У тебя немного времени, – проговорил Лит Ахн.
– Я – это тот инстинкт, о котором я только что говорил, – вновь проснувшийся инстинкт, – сказал Шейн. – Когда вы, алааги, пришли на эту планету, то ограничили или уничтожили многое из того, что люди считали злом и сами были не в состоянии контролировать. Вы принесли мир, и жилище, и пищу, и медицинскую помощь для всех, кого считали нормальными среди нашей расы. Вы принесли чистоту и порядок, и много другого ценного – но вы насаждали все это закованным в броню кулаком, который по своей воле уничтожал то, что считалось неисправимым, – и вы делали все это для собственного удобства и исходя из своих соображений, а не ради блага моего народа.
– Это неправда, – сказал Лит Ахн. – Любой нормальный алааг презирал бы плохое обращение или неспособность заботиться о здоровом скоте.
– А те, кого вы видите перед собой, больные?
– Без сомнения, – вымолвил Лит Ахн, глядя на толпу на экране, – они больные. По крайней мере, этих необходимо уничтожить. Нам надо узнать, что заставило их собраться вместе.
– Я здесь как раз для того, чтобы объяснить вам это, – сказал Шейн, – а также то, почему их собирается все больше и больше. На подходе к каждому штабу, который вы построили на этой планете, стоят новые люди, а за ними еще, и они никогда не перестанут приходить.
– В таком случае это эпидемия невменяемости, – произнес Лит Ахн, не сводя глаз с экрана. – Если у тебя есть от нее лекарство, скажи мне – тогда спасется наибольшее число зверей.
– Это не болезнь, – сказал Шейн. – Вот что вам надо понять. Это, как я говорил, повторное пробуждение в них инстинкта, который существует уже миллионы лет и который никак невозможно вылечить, подавить или изменить. Они не приручаются.
Лит Ахн медленно перевел взгляд с толпы снова на Шейна.
– Не приручаются? – спросил он. – Мы приручили их за одну неделю после первой высадки здесь. Они приручены уже три года по местному времени.
– Нет, – возразил Шейн, – они думали, что приручены, как думали и вы, потому что в течение столетий позволяли, чтобы ими владели и пользовались другие люди той же расы. Но это подчинение было не настолько сильным, чтобы не смог пробудиться древний инстинкт, выражением которого являюсь я. Медленно, очень медленно сначала, но постепенно нарастая до настоящего момента, как вышедший из повиновения огонь, к людям пришло понимание того, что вы, алааги, совершенно другие. Вы не принадлежите к их человеческой породе и не имеете права пользоваться ими. Теперь они знают вас такими, какими вы и являетесь – чужаками, чей дом не здесь, которым нельзя разрешить владеть на Земле ничем, которым нельзя даже разрешить существовать здесь самовольно.
Лит Ахн упорно смотрел на него.
– Ты явно не в себе, Шейн-зверь, Пилигрим, или кем ты там еще себя воображаешь, – вымолвил он. – Мы спустились на вашу Землю, и ваш народ имел возможность прогнать нас прочь при помощи всего, что у вас было. Случись это, мы не стали бы жаловаться, ибо это означало бы, что мы не готовы померяться с вами силами. Но ваша раса потерпела поражение – и теперь, когда мы управляем планетой уже три года, хорошо с вами обращаясь, вы жалуетесь.
– Я не жалуюсь. Они тоже, – сказал Шейн, протягивая руку к экрану. – Я лишь объясняю, в чем дело. Пробудился человеческий дух и понял, что не будет больше прирученного зверя для других рас. Вы и ваша раса должны считаться с последствиями такого пробуждения.
– Ты продолжаешь говорить так, будто вы, а не мы, обладаете силой, – сказал Лит Ахн. – Что могут сделать против нас эти сотни внизу, или эти тысячи, или даже миллиарды, живущие на всем земном шаре?
– Дело не в том, что мы можем сделать, дело в том, что мы сделаем, – вымолвил Шейн. – Мы прогоним вас прочь или умрем.
– Ты хочешь сказать, что вы вынудите нас убить вас? Вас всех?
– Если не удастся вас прогнать, то ничего другого не останется. – Теперь уже Шейн поднял глаза и долго смотрел на него в молчании. – Говорю вам, будь у нас даже корабли, на которых можно было спастись, эта планета – наш дом, и мы вас изгоним отсюда или погибнем.
Атмосфера в комнате была настолько заряжена эмоциями, что казалось, будто они двое заключены в твердое вещество. Лит Ахн не двигался; выражение его лица и взгляд оставались теми же, но Шейн ощущал, что настроение его изменилось.
– Ты смеешь говорить такое! – вымолвил Лит Ахн.
– Дело не в том, осмеливаюсь я или нет, – сказал Шейн. – Что вы можете сделать, чтобы не дать мне сказать то, что хочется? Если вы считаете неприятным то, что я говорю, вы вправе лишь убить это тело, а потом спрашивать себя всю оставшуюся жизнь, какую еще правду могли бы услышать, не поторопись вы в своих действиях.
– В таком случае вот что я тебе скажу, – сказал Лит Ахн. – Без рабочего скота этот мир непригоден для настоящих людей, какими являемся мы. Если сказанное тобой – правда, хотя я в это не верю, тогда, вероятно, нам лучше оставить вашу больную расу умирать от этого недуга или, может быть, избавить всех вас от мучений – прежде чем мы уйдем.
– Делайте, что вам угодно, – проговорил Шейн. – Никто не сомневается, что алааги могут уничтожить всякую жизнь на этой планете. Но разве подобное присуще алаагам – уничтожать что-то без достаточных оснований? И разве достаточное основание – то, что населяющие этот мир существа бесполезны для вас?
Он помолчал. Лит Ахн взглянул на него и ничего не сказал.
– Более того, – продолжал Шейн, – нет смысла говорить мне такое, поскольку я не сделан из плоти и крови и, следовательно, меня не коснется то, что вы совершите. Если вы уничтожите всех людей, с вами останусь я. Если нет, то пока жив хоть один человек, я буду существовать в нем – мужчине, женщине или ребенке. Но притом разве это разум алаагов говорит через вас со мной? Разум, который только потому, что другая раса не может измениться по вашему желанию, собирается уничтожить ее? Разве это разум алаагов, полагающий, что уничтожение расы позволит забыть слова, произнесенные духом расы? Вопросы, поставленные духом? Разве тот факт, что человечество предпочитает стоять на своем и погибнуть, изменит тот факт, что алааги бежали и выжили?
Наступившее молчание было долгим. Слова Шейна были как будто нарисованы в воздухе между ним и Лит Ахном – нарисованы, чтобы никогда не стираться.
Но наконец настал момент, когда Лит Ахн, твердый и неподвижный, как скала, немного расслабился. Только человек, знавший Первого Капитана так же хорошо, как Шейн, мог прочитать незначительные изменения во внешнем облике, говорящие о релаксации, – и Шейн их уловил; и впервые за время разговора в его душе затеплилась крошечная надежда.
– Мы уходим только для того, чтобы вернуться и выиграть, – сказал Лит Ахн, эти слова были произнесены так, как будто он повторял их бессчетное число раз, пока не стерлись первые эмоции и их смысл. – Ты знаешь, почему я так долго тебя выслушиваю, Шейн-зверь? Ибо несмотря на все, сказанное тобой, я считаю тебя зверем по имени Шейн.
– Не имеет значения почему, главное, что выслушали, – сказал Шейн.
Лит Ахн сделал жест ладонью, как бы прогоняя плавающую перед ним в воздухе пылинку.
– Последние восемь часов, – вымолвил он, – я сидел, слушая слова, очень похожие на твои. Действительно, одна группа выступавших говорила примерно то же, что и ты. Я был на Совете Капитанов с командующими разных регионов этой планеты – и все они встревожены. Как Первый Капитан, тот, кто должен вынести окончательное решение, я только сидел и слушал, хотя не будь я Первым Капитаном, я бы взял сторону тех, кто считает эту Экспедицию неудавшейся. Иными словами, поскольку я был выбран Первым Капитаном и отдаю приказания, я заявляю, что потерпел неудачу в проведении этой Экспедиции.
Он бросил на толпу едва ли не задумчивый взгляд, потом снова взглянул на Шейна.
– Перед высадкой здесь мы изучали вас почти сто ваших лет, – сказал он. – Сам материальный мир казался подходящим. Ваша порода представлялась многообещающей по качеству скота. У меня были некоторые сомнения, когда я отдавал приказания по поводу Экспедиции, руководителем которой был избран.
– Я уже говорил вам, – сказал Шейн, – что при первом контакте даже человеческие существа не понимали, что получится из попытки сосуществовать с алаагами.
– На только что завершившемся Совете были высказаны две основные группы мнений, – продолжал Лит Ахн, как будто не слыша сказанного Шейном. – Были такие, кто считают, что эта планета и ее звери выказали слишком незначительную отдачу на наши усилия и что нам надо обратить наши взоры на другие миры. Было и другое мнение группы, возглавляемой господином Лаа Эхоном, который теперь примет участие лишь в одном Совете, поскольку ты сообщил, что он желает неприемлемых изменений – изменений, которые могут привести к недопустимому отклонению от нашей бессмертной цели по возвращению себе родных планет. Думая так, он сам доказывает свою ненормальность. Но мнение, которое он проводил в Совете, заключалось в том, что мы должны установить над скотом гораздо более жесткий контроль и предусмотреть смену руководства на месте – а это неизбежно означает, что при аналогичном мнении других Капитанов я должен буду попросить отставки с поста Первого Капитана, и его займет Лаа Эхон.
Темные глаза алаага в упор смотрели на Шейна.
– То, что говорил ты, во многом перекликается с высказываниями тех, кто считает, что Экспедиция должна продолжить поиски планеты и рабочего скота в другом месте. Правда, никто из них не говорил теми же словами, что и ты.
Он помолчал.
– Впервые… – Глубокий голос Лит Ахна, казалось, отражается от тишины комнаты. Как будто независимо от его воли, правая его рука слегка зашевелилась. От экрана послышался приглушенный, но теперь различимый шум ропота голосов и движения толпы. – Да, мне впервые пришло в голову, что этот ваш мир нездоров – планета, непригодная для заселения алаагами.
Он снова посмотрел на экран.
– Можешь идти, – сказал он.
– Я не Шейн-зверь, и не уйду, – произнес Шейн. Лит Ахн бросил на него взгляд.
– Мне что – уничтожить тебя на месте? – спросил он.
– Только если вы полагаете это самым разумным, – проронил Шейн. – Я уже указывал вам на то, что, уничтожив меня, вы останетесь в неведении относительно того, что еще могли бы узнать.
– Я пока не узнал ничего особенного с момента, как ты объявил себя кем-то другим, а не Шейном-зверем, – сказал Лит Ахн, – не считая того, что ты заблуждаешься и не в себе.
– Это неверно, – вымолвил Шейн. – Вы научились в своих решениях принимать в расчет тот фактор, что люди этой планеты могут, в конце концов, быть неприручаемы.
Лит Ахн внимательно посмотрел на него.
– Ты говоришь с большой уверенностью, – промолвил он. – Я говорил о заблуждениях и ненормальности.
– Но, будучи алаагом, вы должны учесть возможность того, что вы не правы и что я говорю правду.
На этот раз пауза затянулась.
– Каким образом тебе удалось узнать так много об алаагах? – вымолвил наконец Лит Ахн.
– Если я скажу, это вас оскорбит, – сказал Шейн.
– Говори.
– Потому что мы во многом похожи – люди и алааги. Я думаю, даже если бы нас можно было приручить, эта схожесть привела бы к тому, что наши различия в конце концов вызвали бы конфликт, и обе наши расы пришли бы к настоящему моменту, что бы они ни делали, пытаясь сосуществовать.
– Ты был прав, – произнес Лит Ахн. – Это оскорбительно для меня.
– Вы просили, чтобы я сказал.
– Да.
Лит Ахн снова посмотрел на экран, а потом на Шейна.
– Так ты готов умереть, если необходимо, Шейн-зверь? – спросил он, но сдержался – то, чего Шейн никогда прежде не наблюдал у алаагов. – Нет, я попытаюсь называть тебя этим непроизносимым именем «Пилигрим», как ты того хочешь, потому что ты продемонстрировал отвагу, которая нужна – в себе ты или нет – в решимости умереть.
Шейну показалось, будто он заглянул в громадную, холодную пустоту, но, к собственному удивлению, по-прежнему не ощущал страха. Еще давно он говорил себе, что если когда-нибудь алааг обвинит его в каком-то проступке, который по алаагским законам карается смертью, то он нападет на этого алаага в надежде на быструю смерть, предпочтя ее медленной. Сейчас он понял, что быстрая смерть, которую он рисовал в своем воображении, наступила бы не из-за реакции атакуемого, как это могло быть с человеком, а как знак одобрения существа, которое имело смелость нападать, хотя и знало, что не сможет победить. Тем не менее теперь он находил настоящее удовлетворение при мысли о том, что, когда будет выходить, то нападет на Первого Капитана с голыми руками. Только это он и мог реально совершить.
– Итак, я сделаю то, что должен, как требует долг Первого Капитана, – произнес Лит Ахн.
Он взглянул на Шейна; и Шейну показалось, что он заметил в алааге признаки искренней печали.
– Зачем мне вообще обращать внимание на все, сказанное тобой? – тихим голосом продолжал Лит Ахн. – Ты зверь, и притом больной. Это я знаю точно. Ты говоришь о своих соплеменниках-зверях, готовых предпочесть смерть легкой службе у нас – а она была легкой, Пилигрим… не могу произнести эти невозможные звуки… она была легкой, Шейн-зверь.
– Знаю, – сказал Шейн, – как и доброта взрослого, когда он хочет защитить ноги ребенка, засовывая их в собственные огромные сапоги. Щедро, но неправильно.
– Тем не менее твои слова о том, что другие звери предпочтут смерть службе, – только слова, сказанные тобой одним. Я не уверен, что это так на самом деле. В прошлом такого не было.
– В прошлом Пилигрим был рассеян среди миллиардов людей. Теперь Пилигрим един, здесь, с вами, и во всех людях, которые знают о вас.
– Я не верю тебе, – произнес Лит Ахн. – В тебе говорит твое помешательство или магия, а магия – это заблуждение. Ее не существует.
– Вы ошибаетесь. Это ни помешательство, ни заблуждение магии, – возразил Шейн. – Я говорю вам правду.
– Почему тогда ты и твои соплеменники никогда не приводили доказательств этого?
Шейн перевел дух.
– Теперь уже вы правы, – вымолвил он. – Я колебался, потому что стоящее перед вами существо – это Шейн-зверь, а Шейн-зверь не хочет, чтобы произошло неизбежное для доказательства моих слов. Но вы правы, и вас убедит только доказательство.
Они говорили все это, стоя лицом друг к другу, а экран был сбоку от них. Теперь Шейн повернулся, чтобы взглянуть на площадь внизу – не только на людей в их страннических плащах, но и на три шеренги охранников в униформе.
Лит Ахн тоже повернулся, и они вместе смотрели на экран.
Шейн еще раз с горечью перевел дух.
– Прикажите вашим охранникам очистить площадь, – с трудом вымолвил он на выдохе.
Лит Ахн не издал ни звука и не шелохнулся. Шейн поднял глаза и увидел, что Первый Капитан смотрит на него.
– А почему я должен отдать такой приказ? – спросил Лит Ахн. – Я говорил, что находящиеся внизу звери должны быть уничтожены, но этот момент еще не настал. Если я прикажу охране прогнать их и они не подчинятся, то охрана их уничтожит. Ничего другого быть не может.
– Вы должны отдать приказ, чтобы узнать правду, – сказал Шейн.
Лит Ахн взглянул на экран.
– Полковник-зверь, – позвал он.
На экране появился худощавый мужчина лет сорока пяти, с жестким выражением лица. По сторонам от него были видны спины вооруженных охранников и очертания людей в плащах. Полковник охраны будет разговаривать, как Шейну было известно, с трехмерным изображением Лит Ахна; и не исключено, что до этого всего раз или два, если вообще это было, полковник получал приказ непосредственно от Первого Капитана, а не по цепочке команд.
– Да, непогрешимый господин? – откликнулся полковник.
– Убери этот скот с площади перед моим Домом, – произнес Лит Ахн. Полковник уставился на него, побледнев. Через секунду Лит Ахн добавил: – Можешь пользоваться вашими методами при выполнении этого приказа.
– Слушаюсь, непогрешимый господин, – хрипло ответил полковник.
Он отошел в сторону, и на экран вернулось изображение не только толпы и трех шеренг вооруженной охраны, но и полковника, беседующего с небольшой группой других офицеров охраны. Все они стояли на небольшом возвышении – верхних ступенях небольшой лестницы, ведущей к скрытому по-прежнему главному входу в здание.
Через несколько мгновений один из офицеров отделился от группы и повернулся лицом к площади. Он говорил с толпой над головами трех шеренг охраны. Его голос был усилен, без сомнения, каким-то устройством, хотя Шейн ничего не заметил в его руках или на одежде, и его слова эхом отражались от стен зданий, окружающих площадь.
– Вам приказано разойтись! – взревел его голос – Все, кому не полагается здесь находиться, должны покинуть площадь. Повторяю. Очистите площадь! Все. Очистите площадь!
Толпа заволновалась, как поверхность моря под первыми порывами приближающейся бури. Поднимался невнятный гул. Люди не расходились.
– Это второе и последнее предупреждение! – Голос офицера, несмотря на свою громкость, слегка дрогнул на последних словах, как показалось Шейну. – Немедленно освободите площадь!
Гул возрос, став почти таким же громким, как усиленный голос офицера.
– Уходите! Уходите немедленно! – офицер старался перекричать гул. – Мы не хотим открывать огонь, но если вы не начнете немедленно освобождать площадь, мы будем вынуждены. Приказ распространяется на всех. Очистите площадь!
Толпа заревела и снова заволновалась, подавшись вперед.
– Готовь оружие! – выкрикнул другой голос, тоже усиленный, но, возможно, почти не слышный для наиболее удаленных охранников при возрастающем шуме толпы.
Впервые охранники зашевелились. Некоторые сняли с плеча висевшее на ремне оружие и установили его в боевую позицию; другие только начинали это делать. Они переглядывались.
– Понаблюдайте за их лицами, Первый Капитан, – сказал Шейн Лит Ахну. – Посмотрите на лица вооруженных охранников.
Точка наблюдения за картиной на экране неожиданно переместилась на уровень выше голов передней линии толпы.
Лица охранников носили всевозможные выражения, начиная от жестокости и кончая откровенным страхом, но многие просто выглядели бледными и неуверенными. Никто из них, по всей вероятности, подумал Шейн, не участвовал в действии, напоминающем войну. Почти все наверняка стреляли из смертоносного оружия только по картонным мишеням.
– Зачем ты просил меня смотреть на них? – спросил Лит Ахн. – Я не вижу ничего особенного. На них нет никаких меток, никаких видимых изменений.
– Это моя оплошность, – сказал Шейн, рассердившись сам на себя. – Я кое-что забыл. Вы ведь знаете, что люди могут читать… – Он замялся. В алаагском не было слова «выражение», – …чувства по мимике лица друг друга.
– Я слыхал об этом, – сказал Лит Ахн. – Ты ожидал, что я увижу это на лицах охранников-зверей?
– Да, – произнес Шейн. – Я забыл, что даже такой восприимчивый алааг, как вы, – коль скоро Шейн-зверь считает вас восприимчивым, – может не заметить такого на лицах тех, кого вы называете скотом.
На экране вновь возник вид площади сверху, перед шеренгой людей в форме.
– НАИЗГОТОВКУ! – выкрикнул человеческий голос, усиленный до такой степени, что перекрывал даже предельный рев толпы.
Шейн заставил себя остаться на месте и наблюдать. Лит Ахн тоже наблюдал, и ни один алааг не понял бы эмоций, которые могли бы заставить человека отвернуться. Шейн стоял, сжав в кулак всю свою волю. Лит Ахн с любопытством смотрел на экран.
– ОГОНЬ!
Картина стала представлять собой вздымающуюся дезорганизованную массу тел, когда толпу понесло вперед. Из охранников, успевших поднять оружие, может быть, трое из десяти нажали на спусковые затворы своего оружия, но легкие отравленные пули были в основном посланы либо поверх голов толпы, либо в мостовую – к несчастью, они разорвались, и их осколки все-таки поубивали людей. Но это продолжалось лишь в течение первых секунд. Многие люди из передних рядов толпы упали при продвижении вперед, но находящиеся позади них стали карабкаться по лежащим телам, не останавливаясь, пока не достигли трех шеренг охранников и не смели их. Черные униформы пропали под напирающей массой цветных накидок и ударами посохов.
Меньше чем через минуту на экране ничего не стало видно, кроме самой толпы, беснующейся у подножия непроницаемых, покрытых серебряной оболочкой стен Дома Оружия.
Лит Ахн продолжал наблюдать за людьми. Шейн повернулся, чтобы заглянуть в глаза Первому Капитану, но ничего не смог в них прочесть, даже имея трехлетний опыт близкого общения. После долгой паузы Лит Ахн сел за свой стол.
– Сьор Элон, – обратился он к пространству перед собой. – Есть что-нибудь срочное, требующее моего внимания в данный момент?
– Непогрешимый господин, – произнес голос адъютанта, – генерал-зверь, командующий Внутренней охраной, собирается послать подкрепление охранникам для замены тех, кому не удалось очистить площадь от скота, как вы приказывали.
– Нет, – произнес Лит Ахн, – этот приказ отменяется. Приказываю, чтобы никто – ни зверь, ни алааг – не покидал Дома Оружия. Что еще?
– Непогрешимый господин, – произнес голос Сьора Элона. – Все другие штабы докладывают, что только что была произведена атака на охранников-зверей, выставленных на улице для сдерживания собравшегося там скота, и во всех случаях охранники-звери были убиты. Скот остался на месте. Офицеры, временно взявшие на себя командование, ждут распоряжений.
– К ним относится тот же приказ, который я только что отдал, – вымолвил Лит Ахн.
– Не говорил ли я вам, что нахожусь повсюду одновременно – здесь и в других ваших штабах? – спросил Шейн.
– Какие еще есть срочные дела? – спросил Лит Ахн. Он не взглянул на Шейна и не подал вида, что слышал его последние слова.
– Как раз в данный момент с вами хочет поговорить офицер – начальник подразделения охранников-зверей этого Дома.
– Я его выслушаю.
Перед столом Лит Ахна возникла проекция алаага, который, как знал Шейн, непосредственно контролировал не только Внутреннюю охрану Дома Оружия, но и все корпуса Внутренней охраны планеты.
– Непогрешимый господин, – произнесло изображение. – Охранникам корпуса, находящегося в моем подчинении, не удалось очистить площадь перед Домом, как вы приказали. Мало того, они позорно проявили себя, позволив себя убить, в то время как сами должны были выполнять приказ и убивать. Это бросает тень на меня как на начальника подразделения. Могу я получить специальное разрешение Первого Капитана выйти наружу одному и очистить площадь, как приказал Первый Капитан?
– Я уже отдал приказ, – вымолвил Лит Ахн.
– Прошу прощения, непогрешимый господин, – произнесло изображение и исчезло.
– Сьор Элон, – обратился Лит Ахн к пустому пространству перед собой, – свяжись с капитанами, участвующими в Совете, и передай им, чтобы они собрались в зале Совета. Я сейчас отправляюсь туда.
– Да, непогрешимый господин.
– Идем, Шейн-зверь, – сказал Лит Ахн, поднимаясь на ноги и направляясь к двери кабинета.
Шейн пошел следом.
•••
Глава тридцать вторая
•••
Шейна не удивило, что в зале Совета, когда он пришел туда с Лит Ахном, оказалось только четверо командующих регионами. Удивительным было то, что в течение следующих пяти минут туда пришли остальные восемнадцать, включая Лаа Эхона.
Тем временем Лит Ахн пересек всю комнату и уселся во главе длинного стола, поверхность которого, казалось, парила в воздухе без всякой опоры. Шейн занял обычное место зверя, которого привели с собой, – стоя у левого локтя Первого Капитана.
Лит Ахн ничего не говорил, как и остальные, пока все не собрались. Шейн, настолько привыкший к подобным паузам, что обычно не замечал их, поймал себя на том, что считает секунды этой паузы до момента, когда заговорит Лит Ахн. Когда тот заговорил, глубокие и размеренные интонации его голоса показались Шейну отрывистым рыком льва.
– Я не стал бы в обычной ситуации собирать вас на Совет так скоро, – сказал Лит Ахн, – но произошло нечто чрезвычайно важное.
Он оглядел сидящих за столом.
– Когда приходится проверять безупречность старшего офицера, это всегда вызывает необычайное напряжение, – начал он, – Хочу сообщить всем вам, что недавно я отклонил просьбу господина Лаа Эхона купить у меня находящегося здесь зверя, но согласился вместо этого отдать его взаймы в долгосрочное пользование с тем условием, что он может возвращаться ко мне время от времени, когда посчитает свое пребывание здесь необходимым для его текущих обязанностей в моем Корпусе курьеров-переводчиков. Он впервые вернулся только вчера, хотя покинул Дом Лаа Эхона несколько дней тому назад. Я не спрашивал его о задержке, происшедшей, видимо, из-за беспорядков среди туземного скота на всей планете. Это можно выяснить позже и не должно касаться нас, находящихся здесь.
Как я и обещал этому зверю, по его возвращении я задал ему несколько вопросов, и в результате узнал, что Лаа Эхон в разговоре с ним говорил о будущем, в котором между нами и туземным скотом установятся другие отношения.
Он посмотрел на Лаа Эхона, а тот – на него. Лица обоих не выражали абсолютно ничего.
– Зная об ограниченности зверя, я, разумеется, не принял эту информацию за чистую монету. Но поскольку другие признаки заставили меня еще раньше озаботиться самочувствием непогрешимого господина, то сейчас я считаю своим долгом спросить его о сообщенной зверем информации, и думаю, что лучше всего это сделать на полном Совете.
В связи с этим хочу спросить непогрешимого господина, задумал ли он какое-нибудь отклонение от пути, проложенного нашими предками, которого мы придерживаемся с тех пор, как были вынуждены покинуть свои дома, и который обусловливает особое и неизменное отношение ко всем зверям, взятым к нам на службу?
Шейн во все глаза смотрел на Лаа Эхона. Он сам не сомневался, что Лаа Эхон ненормален. Но достаточно ли он ненормален, чтобы солгать? Лаа Эхон не сводил взгляда с Лит Ахна, который тоже не отводил глаз.
– У меня действительно были планы на будущее, которые в некотором смысле можно считать отклонением от пути, выбранного нашими предками, – ответил Лаа Эхон. – Я поверил в то, что только при таком незначительном отклонении и более тесном сотрудничестве с теми, кого мы называем зверями, можем мы надеяться на возвращение родных планет.
Зал Совета пребывал в тишине, пока Лит Ахн снова не заговорил.
– В таком случае я считаю вас ненормальным, – вымолвил Лит Ахн.
Он огляделся вокруг.
– Есть ли у кого-то из Совета мнение или комментарий?
Тишина.
– Лаа Эхон, – обратился к нему Лит Ахн, – вы согласны или нет?
– Я не согласен с тем, что в чем-то ненормален, – ответил Лаа Эхон. – Но я старший алаагский офицер и буду поступать в соответствии с этим. Поэтому сейчас я отказываюсь от своего поста и ранга и приму вместо этого другой ранг, ниже, чем у любого алаага на этой планете. Помимо этого, я буду подчиняться приказам старших по званию.
– Разумеется, будете, – вымолвил Лит Ахн, – а сейчас покиньте зал Совета. Вашему заместителю будет дано распоряжение руководить регионом, который формально был вашим.
Лаа Эхон поднялся, повернулся и вышел из комнаты. После того как дверь за ним закрылась, Лит Ахн взглянул на сидящих за столом, но говорить стал не с ними.
– Сьор Элон, – обратился он в пространство.
– Непогрешимый господин? – откликнулся бесплотный голос.
– Соедини меня с Капитаном Флота.
– Слушаюсь, непогрешимый господин. Последовала небольшая пауза. Капитан Флота, как
Шейну было известно, был алаагским офицером, равным по власти командующему региона, и отвечал за эксплуатацию и готовность флота космических кораблей, доставивших алаагов на Землю. Он являлся старшим офицером, совершавшим инспекционные поездки в течение нескольких месяцев, после чего на его должность назначали кого-то другого.
Флот непрерывно находился на околоземной орбите. У Шейна сложилось мнение, что либо конструкция кораблей не позволяет им совершить посадку на поверхность Земли в ее гравитационном поле, либо состояние немедленной готовности требует их постоянного нахождения на орбите.
В центре стола, лицом к Лит Ахну, возникла проекция стоящей фигуры алаага мужского пола в полном боевом облачении, но с поднятым забралом шлема, так что черты его лица были видны.
– Непогрешимый господин, – сказал он, – я явился по вашему приказанию.
Шейн заморгал, ибо проекция кого-то, находящегося за много миль от Земли на ее орбите, была самым удивительным из того, что ему доводилось видеть. Там, где, казалось, стоял офицер, поверхность стола должна была бы разрезать его по бедрам и нижняя часть его тела должна была быть невидимой или должна была исчезнуть столешница вокруг него.
Но ничего подобного не произошло. Благодаря какому-то необъяснимому техническому чуду столешница была по-прежнему видна как непрерывная поверхность, при этом и нижняя часть туловища офицера тоже была видна, как будто вокруг него был только воздух. Зрелище казалось невероятным, но Шейн видел все собственными глазами.
– Ты Неха Морло, пятого ранга, – вымолвил Лит Ахн, – и состоишь в должности Капитана Флота более четырех местных месяцев. Верно?
– Да, непогрешимый господин.
– И корабли, как всегда, готовы стартовать, как только члены Экспедиции сядут на борт?
– Да, непогрешимый господин.
– Члены Экспедиции скоро начнут посадку, закончив здесь свои обязанности, – сказал Лит Ахн. – Мы возвращаемся на… – Он произнес слово на алаагском, которого Шейн прежде не слышал. – Как только на борт погрузятся все члены и необходимое оборудование.
– Слушаюсь, непогрешимый господин.
– Можешь быть свободен.
– Повинуюсь, Первый Капитан.
Капитан Флота исчез. Лит Ахн посмотрел на других офицеров, сидящих вдоль стола.
– Я пришел к выводу, обусловленному событиями второй половины местного года и сделавшемуся неоспоримым после событий нескольких последних часов, – проговорил Лит Ахн, – к выводу о том, что туземный скот непригоден для обучения на зверей, которые могли бы послужить нашим целям. В связи с этим мы возвращаемся на планету, где была организована данная Экспедиция. Там, на месте, Экспедиция будет распущена. Может быть организована другая, но я бы рекомендовал, чтобы выбранные старшие офицеры руководствовались нашим опытом на этой планете для более тщательного изучения новой намеченной планеты перед отправкой туда.
Теперь я слагаю с себя обязанности Первого Капитана Экспедиции, и моя отставка произойдет, как только все члены Экспедиции высадятся на… – Он снова произнес новое слово.
– Я не намерен быть избранным Первым Капитаном любой следующей Экспедиции, когда эта завершится, – продолжал Лит Ахн. – Данная Экспедиция провалилась, и за любой такой провал, разумеется, полностью отвечает Первый Капитан. Моя супруга Адта Ор Эйн в последнее время выражает желание ускорить разведку зоны наших родных планет, чтобы получить достоверную информацию о судьбе предыдущей разведывательной Экспедиции, в которой участвовал наш сын, – были ли все члены команды убиты теми, кто узурпировал нашу священную землю, и был ли наш сын схвачен живым и выставлен на обозрение, заключенный в капсулу – на тысячелетия – как случалось, мы это знаем, с другими нашими людьми, попавшими им в лапы.
Лит Ахн немного помолчал.
– Я намерен уделить внимание этому забытому долгу и в то же время искупить свою вину за провал Экспедиции, организовав дальнейшую разведку зоны родных планет в одиночку. Поэтому я буду не в состоянии принять командование новой Экспедицией, даже если этого потребует закон, в случае если участники новой Экспедиции единодушно проголосуют за мое избрание.
Он перестал говорить, и в комнате надолго установилась тишина. Шейн вдруг понял, что делает Лит Ахн. За последние два года в офисе Первого Капитана и повсюду в Доме Оружия Шейн слышал немало разговоров алаагов о таких разведывательных миссиях для выяснения того, что Лит Ахн объявил своей задачей. Путешествие в одиночку в зону алаагских планет наверняка закончится – независимо от того, узнает ли Лит Ахн судьбу своего сына или нет – заключением самого бывшего Первого Капитана, как мухи, в прозрачную смолу.
– А сейчас, – промолвил Лит Ахн, – мы займемся подробностями эвакуации из этого непродуктивного мира. Я обойду стол кругом и хочу, чтобы каждый из вас по очереди высказывался о предполагаемом времени, необходимом для посадки всех ваших офицеров в корабли Флота. Расскажите также о каких-то особых проблемах, которые могут возникнуть в ходе эвакуации в вашем регионе…
Он с другими Капитанами занялся подробностями эвакуации с планеты Земля. Стоя рядом с Лит Ахном и, по-видимому, забытый, Шейн поймал себя на том, что не испытывает никакого торжества и вообще никаких эмоций. Просто все было закончено – и только: все, что он намеревался сделать. Его сознание снова погрузилось в мир собственных мыслей о Питере и Марии, где оно еще раньше пребывало во время долгого ожидания Лит Ахна в его кабинете.
Около стола началось какое-то движение. Алааги, включая Лит Ахна, поднимались на ноги и выходили из зала. Шейн последовал за Первым Капитаном и видел, как к тому прямо за дверью подошел Сьор Элон.
– Всем алаагам следует послать общее уведомление, – сказал Лит Ахн адъютанту. – Мы покидаем эту планету. Весь персонал с оружием и другими вещами из арсенала этого Дома должен собрать их и подготовиться к отправке. Все служебные дела приостанавливаются, и у персонала будет свободное время, пока ему не прикажут собраться для транспортировки на один из кораблей Флота.
– Я прослежу за этим, непогрешимый господин, – сказал Сьор Элон.
Ни он, ни Лит Ахн не обратили никакого внимания на Шейна, следующего за ними с автоматическим послушанием зверя, выполняющего последний данный ему приказ. Лит Ахн продолжал отдавать распоряжения адъютанту весь обратный путь, но Шейн почти не слушал его. Ни одно из них его не касалось, и его судьбой мог по-прежнему распоряжаться Лит Ахн. Поэтому он совершенно остолбенел, когда увидел, что Первый Капитан и Сьор Элон прошли через двойные двери в кабинет, и, попытавшись пройти следом, обнаружил, что двери закрылись у него перед носом, оставляя его одного в холле.
Он стоял на месте, сбитый с толку.
В Доме своих хозяев он почти автоматически снова приобрел реакции Шейна-зверя. Зверь, оставленный без приказов, просто ждал. Поэтому он ждал… и ждал. Никто не звал его из кабинета, и двери не открывались. Ничего не происходило.
Подобно полузатопленному куску дерева, медленно поднимающемуся на поверхность из темных вод, пришло к нему понимание того, что Лит Ахн покончил с ним. Его не собираются казнить. Ничего с ним не собираются делать. Как и сама Земля, он просто покинут Первым Капитаном.
Без всякой причины Шейна пронзила острая душевная боль. Смешно, но в каком-то смысле он почувствовал себя таким же отверженным, как после смерти матери, когда остался сиротой. Было даже такое чувство, что его несправедливо лишили казни, которую он ожидал. Он воспринимал пренебрежение со стороны Лит Ахна, как будто тот был его давним другом или близким родственником.
Он все так же стоял в полной растерянности. Как человека, которому отсрочили смертный приговор, его переполняло чувство бесконечности окружающего его мира, но ему было некуда идти. Казалось, он уже не принадлежит к живым и, будучи изгнанным из мира живых навсегда, должен остаться, где был, а не пытаться проникнуть во вселенную, из которой был удален на веки веков.
С огромным усилием вытащил он себя из этого состояния – подобно тому, как человек, тонущий в трясине, может выбраться на твердую землю и обрести жизнь.
Не было никакого смысла продолжать стоять перед закрытой дверью.
Он повернулся и пошел по пустому коридору, гулко стуча каблуками по черно-белым плиткам пола. Эхо его шагов отдавалось от стен, с которых уже сняли висевшее там оружие. Пройдя довольно далеко и несколько раз повернув, он наконец начал встречать алаагов и людей – бывших слуг алаагов, которые, как и он сам, не вполне еще понимали, что они больше не слуги.
Алааги по большей части перемещались с места на место. Люди стояли небольшими группами, переговариваясь, или бродили от группы к группе. Служебные различия стерлись. Шейн видел, как охранники разговаривают с курьерами-переводчиками и служащими всех других подразделений, начиная от Службы эксплуатации и кончая личными прислужниками алаагов.
Он миновал их всех, чувствуя, что его тянет в определенном направлении, но еще не вполне уверенный, куда именно. Как бы то ни было, у него не возникало желания говорить с этими людьми. И только дойдя до коридора на уровне первого этажа, он услышал, как знакомый голос произносит его имя.
Он обернулся и увидел, что к нему бежит Сильви Онджин.
– Шейн! – выпалила она, хватая его за левую руку и увлекая за собой. – Пойдем со мной. Мы организуем общее собрание всех работавших здесь людей. Нам надо решить, выходить ли нам всем вместе или посылать делегатов для переговоров с людьми на улице!
Он вытаращил на нее глаза.
– Неужели ты не понимаешь? – нетерпеливо спросила она, дергая его за руку. – Алааги отказались от нас. Они не возьмут с собой никого из нас. Ты ведь знаешь, что сделают обыкновенные люди с нами – работавшими на алаагов, – когда чужаки покинут Землю и мы останемся незащищенными! Нас всех убьют. Они обвиняют нас во всех казнях и мучениях. Они обвиняют нас во всем. Никто из нас не осмелится выйти на улицу, пока мы не придем к какому-то соглашению с теми людьми, – пойдем, Шейн!
– Подожди, – сказал он, останавливаясь и заставляя ее остановиться тоже. Он взглянул на нее. Ее коротко стриженные темные волосы были в порядке, но бледное искаженное лицо сделалось почти отталкивающим. Когда-то она пробуждала в нем нежные чувства, и призрак этих чувств все еще жил в нем, не обретая, однако, жизни и смысла. Он взял ее за руку.
– Сильви, – сказал он, – собрание ничего нам не даст, как и делегаты. Пойдем со мной и выйдем на улицу вместе. Я позабочусь о том, чтобы никто тебя не тронул. Они послушаются меня. Я – Пилигрим, тот, кто дал ход этой революции во всем мире.
Она в изумлении уставилась на него и неожиданно вырвала из его руки свою.
– О-о, ты сошел с ума, как многие из них! – выкрикнула она, – Выйти с тобой? Ты, должно быть, думаешь, что я тоже не в своем уме! Ты – Пилигрим? Ты думаешь, я в это поверю? Человек вроде тебя никогда не смог бы стать Пилигримом; у любого хватит ума понять это. Люди на улице разорвут нас на куски в тот самый момент, когда ты попытаешься сказать им такую вещь!
Она отступила от него на шаг.
– Тебе просто надо спасаться, Шейн, – сказала она. – Я не в силах помочь тебе, если ты сошел с ума. У меня нет времени возиться с тобой, если ты не в себе…
При последних словах она начала отступать назад. Потом повернулась и побежала, вскоре затерявшись среди других людей и алаагов.
Он с грустью пошел дальше. В конце концов он понял, куда идет – к главному входу Дома Оружия. Немного не дойдя до него, он был остановлен высоким худым мужчиной в синем комбинезоне из Службы эксплуатации, но с нашивками зверя-офицера на воротнике, указывающими на его пост командующего этого подразделения.
– Вы – Шейн, верно? – спросил человек. – Я встречал вас здесь, и мне известна ваша репутация. Вы могли к этому времени стать начальником курьеров-переводчиков, если бы захотели. Послушайте. Ваш корпус послушается вас, если вы поговорите с ними. Вы должны мне помочь.
– Не сейчас, – сказал Шейн. Он хотел пройти мимо, но тот ухватил его за комбинезон.
– Нет, сейчас. Вы что, не понимаете? Они уходят, но оставляют после себя всевозможную технику, встроенную в места вроде этого. Люди, ничего в этом не смыслящие, склонны думать, что, потыкав там и сям, мы научимся управляться с этими вещами. Но это не так. Рядовые люди не понимают, что в действительности означает разрыв между нашей техникой и алаагской. У нас уйдут годы на изучение того, что они оставляют здесь, и даже тогда наши шансы узнать, как пользоваться всем этим, ничтожны; во всяком случае, вы должны помочь, переговорив с людьми из вашего корпуса. Скажите им, убедите их, что они не должны пытаться наладить эту технику – даже те из них, которые работали с какими-либо приборами под руководством алаагов. А люди, находящиеся снаружи, должны понять, что необходимо защищать и поддерживать технический персонал из моего подразделения на все время работы, которая займет несколько лет…
– Мне жаль, – Шейн вырвался от него. – Не могу вам сейчас помочь. Мне надо идти. До свидания.
Он шел, не останавливаясь. Начальник Службы эксплуатации шел рядом с ним какое-то время, все еще говоря что-то, но Шейн отказывался отвечать или смотреть на него, и в конце концов тот отступился. Шейн в одиночестве дошел до главного входа и увидел, что двери широко открыты.
Он вышел на бодрящий воздух солнечного ноябрьского утра, заметив краем глаза что-то серое сбоку от входа. Обернувшись и взглянув на здание, он увидел лишь поднимающиеся вверх бетонные стены, прорезанные темным входным проемом. Серебристого экрана больше не было.
Он снова повернулся и оглядел площадь. В дальнем ее углу были припаркованы машины – несколько легковых автомобилей, два тяжелых армейских грузовика и три машины «скорой помощи». Вокруг них стояли и разговаривали люди, но что бы они ни собирались здесь делать, большая часть работы была, очевидно, выполнена, поскольку в их движениях не чувствовалось поспешности. Там и здесь были видны высокие фигуры алаагов в полном боевом облачении, лица чужаков, тем не менее, были открыты. Шейн признал во всех младших офицеров, не занятых ничем, что было большой редкостью для алаагов. Они бродили между погибшими на площади, как туристы в парке с аттракционами, привлекая внимание друг друга к разным вещам. Они и собравшиеся около машин люди не обращали внимания друг на друга.
Шейн заморгал от дневного света, хотя он и не казался таким уж ярким после искусственного дневного освещения внутри здания. И все же его поразило то, что прошла целая ночь, пока он, сидя и стоя, ожидал Лит Ахна, а потом беседовал с ним.
Он взглянул на площадь перед собой и понял наконец, зачем он пришел. Что его призывало. Мертвые. Те, кого он убил.
Они лежали грудами, как скошенные снопы, все вперемешку – тела в плащах пилигримов и черных формах Внутренней охраны. Раненых, если такие нашлись после того, как посохи и отравленные пули сделали свою работу, уже, видимо, унесли.
Он пошел между убитыми, вглядываясь в их лица. Он был поражен безмятежностью многих лиц, пока до него не дошло, что ни яд, ни палочные удары не привели бы к смерти так быстро, что тело не успело бы расслабиться, и что на лицо в момент смерти снисходит выражение покоя. Нападение толпы на охранников рассеяло людей в черной форме, поэтому мертвые лежали отдельными группами там, где повалили на землю очередного охранника.
Примечательно было, до чего похожи убитые пилигримы и солдаты. Шейн не ожидал, что среди них так много молодых. Неудивительно, что таковыми были охранники. Те, кто в шеренгах стояли перед зданием, имели низший ранг этого подразделения и действительно были молодыми. Во многих отношениях мальчики-переростки. Но он не ожидал, что многие в серых плащах – мужчины и женщины – будут такими молодыми.
Попадались среди них и люди постарше. Он подошел к груде тел, и ему показалось, он увидел что-то знакомое в одном из убитых в плаще, лежащем на спине наверху груды, лицо и верхняя часть туловища которого были закрыты телом другого пилигрима.
Шейн наклонился и с некоторым усилием отодвинул тело в сторону. Лицо находящегося внизу не было закрыто. Это был Питер.
Шейн застыл, не в силах сдвинуться с места.
Этого следовало ожидать, говорил себе Шейн, вспоминая последние слова англичанина, когда тот сжал плечо Шейна и проговорил ему в ухо, как раз перед тем, как Шейн пересек линию охранников: «Увидимся на той стороне».
Тогда эти слова прозвучали для Шейна почти мелодраматически и казались несвойственными Питеру. Тогда он предположил, что их неестественность объяснялась тем, что Питер делал вид, будто не сомневается в возвращении Шейна из Дома Оружия живым после того, как он поставит перед Лит Ахном ультиматум человечества, – никто из них в душе не верил в это.
Но теперь Шейн понял, что вовсе не притворство заставило Питера говорить так. Этот человек с самого начала, должно быть, намеревался быть в первых рядах находящихся на площади людей, когда бы ни пришло время столкнуться с охраной. Вероятно, Питер не лгал, когда сказал, что верит в то, что Шейн видел гигантскую тень реального Пилигрима. Такого рода вера должна была заставить Питера организовать его группу Сопротивления в Лондоне. Он был одним из тех, кто с самого начала верил, что люди готовы на все, лишь бы не терпеть больше присутствия алаагов.
И вот сейчас Шейн был жив.
А Питер – мертв.
Он заслуживал большего, чем лежать распростертым вот так, в штабеле других безымянных тел. Несомненно, позже придут люди, чтобы убрать тела с площади для надлежащего погребения. Но пока, подумал Шейн, он мог бы хотя бы снять Питера с верха штабеля и положить отдельно.
Он принялся за дело. Как и тело, которое ему пришлось подвинуть сначала, безжизненное тело Питера было тяжелым и поддавалось с трудом. Когда Шейну наконец удалось вытащить его, стал виден нижний ряд штабеля, и в частности тело, находящееся прямо внизу. Внимание Шейна было сконцентрировано на Питере, но вдруг, еще не глядя, он понял все.
Медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи, повернул он голову и посмотрел на женщину, тело которой лежало под телом Питера, – это была Мария.
Он оцепенел.
•••
Глава тридцать третья
•••
Он механически вытащил Питера из груды тел и положил на холодный бетон, распрямив ему ноги и положив руки вдоль тела. Потом Шейн вернулся к груде и принялся передвигать тела, чтобы можно было вытащить Марию.
Это была трудная задача. Некоторые из тел, которые ему пришлось передвигать, в особенности двух охранников, были совершенно неподъемны. Но он не останавливался и наконец передвинул всех, кто так или иначе мешал вытащить Марию. Ничем не прикрытая, она лежала неподвижно, с таким же безмятежным лицом, как и у остальных, как будто крепко спала. От дуновения ветра зашевелилась прядка ее темных волос, упав на закрытые глаза и лоб. Машинально он отвел волосы с лица.
Тут он заметил, что левая нога у нее сломана. Тело Питера или другое упало ей на ногу; было видно повреждение кости ниже колена. Осторожно, как живую, он подтащил Марию к Питеру и принялся укладывать ее поудобнее.
Уложив, наконец, обоих на бетон, он сел возле Марии и взял ее руку. На ощупь она была жесткой и напоминала воск. Его ладони не могли согреть ее; и чем дольше он сидел, тем более невыносимым становилось то, что она лежит здесь вот так. Он не смог бы перетащить Питера в другое место, но наверняка мог бы отнести ее к одной из машин «скорой помощи», все еще стоявших на краю площади, и положить на носилки в машине.
Присев на корточки рядом с ней, он просунул одну руку под ее плечи и голову, а другую – под бедра и, удерживая ее, с трудом поднялся на ноги. Он понес ее к ближайшей машине «скорой помощи», находящейся примерно в пятидесяти шагах от него и стоящей с открытой задней дверью.
Он прошел всего шагов десять, а вес ее тела – слишком быстро – уже начал сказываться на его руках и плечах. Он не предполагал, что будет так трудно нести тело относительно небольшой женщины, какой она была. Начали сдавать колени, спина, все тело. Он рассвирепел оттого, что не может сделать для нее этой последней вещи – отнести в место, где ее можно будет положить подобающим образом.
Его колени не выдержали и подкосились, но он смог дрожащими руками осторожно опустить Марию на бетон. Он стоял на коленях, склонив над ней голову. «Я сделаю это, – говорил он себе. – Я отнесу ее туда, пусть даже потребуется сотня таких попыток».
– …Шейн-зверь, это ты?
Он поднял глаза и увидел, что на него смотрит один из молодых алаагских офицеров. Это был тот высокий офицер, который помог ему избавиться от вопросов в коридоре на пути к кабинету Лит Ахна.
– Да, безупречный господин, – автоматически ответил он.
– Они были воинами, верно? – с энтузиазмом произнес высокий алааг, оглядывая площадь с мертвыми телами. – Звери, и притом неуклюжие, но воины. Но что ты делаешь именно с этим мертвым зверем, Шейн-зверь?
– Это моя подруга, – мрачно ответил Шейн. – Я несу ее в одну из медицинских машин на краю площади.
– И ты слишком мал, чтобы пронести ее весь путь самостоятельно, – сказал алааг. – Как это получилось, что зверь вроде тебя имел подругу, оказавшуюся по ту сторону, вместе со скотом, атаковавшим войска наших зверей?
– Это долгая история, безупречный господин, – мрачно произнес Шейн.
– Не имеет значения. Я понимаю. Она была не в себе, эта твоя самка, как и остальные, верно? Но она тоже была воином, как и другие. Давай я отнесу ее.
Офицер наклонился и подхватил Марию одной рукой. Его закованные в броню пальцы, видные в ее темных волосах, осторожно поддерживали ее голову, тело девушки лежало на его согнутой в локте руке. Он поднял ее так, будто она ничего не весила.
– Пойдем, – сказал он.
Шейн с трудом поднялся на ноги. Вместе с алаагом, который нес Марию, они зашагали через площадь к машине «скорой помощи» с открытой дверью.
– Куда ее положить? А-а, вижу это место. – Алааг опустил тело Марии на носилки, прикрепленные к стене машины. Шейн втиснулся вслед за ним, чтобы поднять ее руки и скрестить их у нее на груди.
– Ну ладно, – произнес алааг, – Оставайся со своей подругой, Шейн-зверь. Если бы весь скот был похож на тебя, нам не надо было бы улетать.
Он повернулся и пошел обратно через площадь, чтобы присоединиться к другим алаагам и, очевидно, рассказать им историю Шейна и Марии, так как он показывал большим пальцем в сторону «скорой помощи».
Между тем Шейн продолжал в безмолвии сидеть у неподвижного тела Марии. Еще раньше он взял с других носилок одеяло и прикрыл ее всю, кроме лица. Казалось, что она просто без сознания, а не мертва. В голове у него по-прежнему была пустота, и в душе он уже некоторое время ощущал ту же пустоту. Единственная мысль, пришедшая к нему, была о том, что это он убил тех, кто лежал перед ним на площади, и, следовательно, он, должно быть, убил также Питера и Марию.
Прошло несколько минут. Внезапно кто-то стал кричать на него, и его буквально вытолкали из машины.
– …Держись отсюда подальше, а?
Появились двое в белых халатах. Это они оттащили его от Марии и вытолкали из машины. Теперь они суетились около Марии в каком-то нечестивом ритуале, подключая ее электрическими проводами к прибору с экраном, по которому бежала, подпрыгивая, полоска света. Сняв с нее одеяло, они стали заворачивать ее в какой-то бесконечный тяжелый бинт. Один из них засовывал что-то ей в рот, будто пытаясь забить этот предмет ей в глотку.
– Прекратите! – заорал Шейн, пытаясь забраться обратно в машину, чтобы остановить их, когда вдруг его схватили сзади и стали заворачивать руки за спину. Любая попытка двинуться вперед вызывала мучительную боль в локтях. – Отпустите меня!
– Не пускайте его сюда! – сказал один из людей в белых халатах, не поворачивая головы. – Есть шанс – не считая сломанной ноги, думаю, она просто переохладилась…
– Пойдем с нами, друг, – сказал один из полицейских, и боль в руках усилилась, что заставило Шейна отвернуться от открытой двери машины.
– Подождите! Нет! – выкрикнул Шейн. – Вы хотите сказать, она жива? Есть шанс?
– Пойдем с нами, – сказал полицейский, и оба они повели его прочь. – Нам надо увести тебя отсюда.
– Но я должен остаться и выяснить, жива ли она! – Шейн едва не плакал. – Это Мария. Она… она моя жена!
Полицейские замедлили шаг на секунду и посмотрели мимо Шейна друг на друга.
– Не имеет значения, – пробубнил тот, который еще не говорил. – Это для твоей безопасности. Нам надо увести тебя отсюда, пока не настигла толпа. Ты знаешь, что они с тобой сделают, раз ты вот так одет?
Шейн совершенно забыл, что на нем по-прежнему форменный комбинезон из Дома Оружия.
– Это неважно, – сказал он, пока они подходили к патрульной машине. – Неважно, что произойдет со мной. Говорю вам – мне надо знать, жива ли она!
Он открыл последнюю карту.
– Вы что – не понимаете? – вымолвил он. – Я – Пилигрим, Пилигрим!
– Конечно. Конечно, Пилигрим… – Один из полицейских затолкал его в заднюю часть патрульной машины и залез вслед за ним, а другой сел за руль. Через мгновение они уже ехали, удаляясь от площади, от Марии, направляясь в центр Миннеаполиса.
Они продержали его в тюрьме почти десять часов. В конце этого срока в коридоре послышались шаги и показался мистер Шеперд – все еще в сером странническом плаще – вместе с одним из тюремщиков, который выпустил Шейна, выказывая благоговение.
– Мария! – было первое слово, которое Шейн сказал Шеперду. – Мне надо знать, жива ли она…
– Жива, – подтвердил Шеперд. – Сейчас мы отвезем вас в больницу. Сожалею о случившемся. Предполагалось, что на площади все время будут дежурить наши люди на случай, если вам все же удастся вырваться, но что-то, вероятно, пошло не так. Мы это выясним позже…
Шейн не обратил внимания на то, что Шеперд пытался ему рассказать дальше. По сути дела, все для него было как в тумане, до того момента, когда он попал в больницу, в ту палату, где лежала Мария под белой простыней, с массивной гипсовой повязкой на левой ноге. Она слабо улыбнулась ему. Он пробыл с ней всего несколько секунд, до того как медсестра и Шеперд – по разным соображениям, но единодушно – буквально вытолкали его из палаты.
– Питер прикрыл меня собой в последнее мгновение перед тем, как они выстрелили, – успела рассказать она Шейну. – Я не могла выбраться со сломанной ногой. Я была уверена, что кто-то придет, но когда не пришли, хотя и было холодно… я просто заснула.
– Скоро вернусь! – прокричал он ей из коридора, когда его уводил Шеперд.
– Куда мы идем? – спросил он другого человека. Их догнали и окружили человек пять, тоже одетых в плащи и несущих посохи. Некоторые из них показались ему знакомыми – они раньше вели его через толпу к Дому Оружия. – Где ваш друг Вонг?
Шеперд сухо кашлянул.
– Мы с Вонгом мыслим немного по-разному, – сказал он. – Теперь, когда алааги покидают планету, мы снова оказываемся по разные стороны стола. Но не обращайте на это внимания. Еще несколько человек вышли из здания вражеского штаба, и нам удалось спасти некоторых из них от толп пилигримов, рыскающих по улицам. Они сообщили нам, что главный алааг – тот, на которого вы работали, – как раз собирается отправиться к космическому флоту, находящемуся на орбите, и что он не вернется. Мы этого не ожидали – мы думали, что он, как капитан тонущего корабля, покинет его последним. Если он улетит, возникает вопрос – кто будет здесь командовать от лица чужаков, пока все они не эвакуируются? Мы хотим, чтобы вы вернулись в штаб и выяснили это для нас.
Они уселись в машину – нет, в несколько машин, поскольку проводники в плащах снова собирались сопровождать его. Шейн позволил, чтобы его запихнули на заднее сиденье большого автомобиля, а секунду спустя рядом с ним оказался Шеперд.
– Зачем вам надо это знать? – спросил Шейн, в упор глядя на собеседника. – У алаагов всегда найдется командир, но какая вам разница, кто это?
– Просто есть вопросы, которые надо было бы обсудить, – сказал Шеперд, когда машина тронулась с места. – Собственность, которую они оставляют после себя, например; собираются ли они когда-нибудь вернуться; примут ли они нас как гостей, если мы когда-нибудь выйдем в космос и встретим их людей, – и тому подобное.
– Господи! – изумленно произнес Шейн. – Вы что – думаете, что кто-то из алаагов будет обсуждать с вами или другим человеком подобные вещи?
Он обхватил голову руками.
– Когда же наконец люди вроде вас поймут, что алааги не похожи на нас? – возмутился он. – Разве стали бы вы останавливаться и хрюкать, уезжая с фермы со свиньями, или блеять, покидая стадо овец? Им наплевать на то, что остается после них, и тем более им наплевать на нас.
– Но в любом случае нам надо узнать как можно больше – разве вы не понимаете? – настойчиво продолжал Шеперд. – Информация имеет цену, и у нас еще есть немного времени, чтобы узнать у них все, что можно. Если бы вы нашли хоть одного, кто бы согласился выйти к нам и объяснить, зачем они покидают Землю…
– Они улетают, потому что мы показали им, что скорее умрем, чем останемся их рабами, – проговорил Шейн. – Он в упор посмотрел на старшего мужчину. – Неужели не понятно? Так и есть!
– Разумеется. Но…
– До этого дня, – сказал Шейн, – не нашлось ни одного из них, кто мог бы различить больше одного-двух звуков в любом человеческом языке. С ними можно разговаривать только на алаагском. И когда вы говорите с чужаком на алаагском, то автоматически говорите о вселенной, как они ее видят. Невозможно описать им вселенную в нашем понимании – или даже эту планету и нас – в других понятиях, отличных от их, а в их представлениях она и мы неизбежно будем выглядеть так, как видят они, а не мы. Поэтому какой смысл знать, кто командует или просить кого-то из них говорить с вами? Будь у вас даже общий с алаагом язык, он никогда вас не поймет, а вы – Бог вам в помощь – вы никогда не поймете его!
Казалось, Шеперд весь сжался и напрягся.
– Мы думали, вы захотите сделать для нас это, – вымолвил он, – Мы полагали, вам захочется помочь.
– Помочь! – эхом отозвался Шейн.
Он подумал о том, что сейчас делается в Доме Оружия. Он подумал о новости, что Лит Ахн собирается улететь, и внезапно мысли его направились в неожиданное русло. Может быть, в конечном итоге, можно что-то предпринять, вернувшись назад, как того хочет Шеперд, в особенности если Шейну удастся поговорить с самим Лит Ахном до его отлета на личном корабле со стартовой площадки на крыше здания.
Шейн ничего не мог бы сделать из того, о чем просили Шеперд с друзьями; но был шанс, что он сможет обратиться к Лит Ахну с другим посланием, более важным для землян в грядущих столетиях, чем любые другие слова, сказанные алаагу, – при условии, что Лит Ахн выслушает его.
– Хорошо, – сказал Шейн. – Отвезите меня туда. Я войду, если меня пустят, и сделаю, что смогу.
Итак, автомобиль поехал по улицам и в сопровождении других машин въехал на площадь, где лежащие в беспорядке тела не дали возможности продвинуться ближе ко входу. Входные двери были по-прежнему открыты – широкие, высокие, темные и без охраны.
– Ждите меня здесь, – сказал Шейн, выходя из машины. – И это значит, что надо ждать!
И он вошел внутрь.
В отличие от последнего раза, когда он ходил по этим коридорам, людей было меньше и почти не было алаагов, но все двигались с определенной целью, и никто из людей на этот раз не делал попыток заговорить с Шейном.
Он пошел в сторону кабинета Лит Ахна, а подойдя, увидел дверь открытой. Алаагов не было ни за столом Лит Ахна, ни за столом адъютанта. С внезапно забившимся сердцем Шейн повернулся и направился в сторону посадочной площадки.
Он воспользовался одним из лифтов, обычно запрещенных для людей, и ему повезло, поскольку, выйдя из лифта, он оказался в окружении вооруженных алаагов в доспехах, охраняющих стартовую площадку. Шейн сразу узнал по спине высокую фигуру Первого Капитана в полном боевом облачении, широкими шагами направляющегося к личному воздушному судну.
– Стоять! – произнес ближайший к нему алааг, взмахнув «длинной рукой». Шейн проигнорировал его.
– Первый Капитан! – выкрикнул он вслед удаляющейся фигуре. – Вы все еще Первый Капитан и должны выслушать то, что я скажу, – во имя вашего долга по отношению к алаагам!
Высокая фигура сделала еще два шага, как будто не услышав его, потом остановилась и медленно повернулась. Лицо было скрыто серебряным защитным экраном, опущенным на шлем.
– Пусть он подойдет ко мне, – послышался голос Лит Ахна из безликого шлема.
Алааг, державший смертоносное оружие наизготовку, отвел его от Шейна. Шейн двинулся вперед к Лит Ахну. Немало времени прошло с тех пор, как он видел Первого Капитана в полном боевом облачении, и он позабыл, какое это внушительное зрелище. И только когда он остановился на расстоянии алаагского шага от Первого Капитана, с лица последнего спал защитный экран, открыв черты Лит Ахна.
– О каком долге по отношению к алаагам ты говоришь, зверь? – спросил он.
– Вы так быстро позабыли, кто я? – сказал Шейн. – Я – Шейн-зверь. Я был Пилигримом, а также верным слугой вам на службе у алаагов. Я говорю правду.
– Какое отношение имеет лепет зверя к моему долгу?
– Я Шейн-зверь. Называйте меня этим именем.
– Все звери для меня только звери. Отвечай быстро, или ты будешь уничтожен.
– Я много раз смотрел в лицо смерти. И сейчас не испугаюсь, – промолвил Шейн, с удивлением понимая, что говорит то, что думает. – То, что происходит в данный момент, важнее моей жизни – или вашей, Первый Капитан алаагской Экспедиции на эту планету.
– Мы оба умрем – и довольно скоро, – без выражения произнес Лит Ахн. – Даю тебе еще один шанс сказать что-нибудь в оправдание того, что я тебя слушаю.
– Вы не должны отправляться в разведывательную экспедицию с целью узнать, что стало с вашим сыном.
Наступило краткая, но напряженная алаагская пауза.
– Не должен? Ты говоришь это мне, зверь?
– Вы не сделаете этого во имя вашего долга.
– Мой долг запрещает сделать это? Ты и в самом деле не в себе, зверь. – Лит Ахн собрался было пойти к ожидающему его кораблю.
– Ваш долг в отношении выживания алаагов, – сказал Шейн. – Ваше собственное признание того, что Лаа Эхон в какой-то степени был прав, хотя и был ненормальным.
– Прав? Что это за звериная чепуха – если даже допустить, что зверь может судить о том, прав алааг или нет?
– Послушайте, Первый Капитан, – произнес Шейн. – Однажды в вашем кабинете я сказал, что в некотором роде алааги и мы слишком похожи. Алааги не потерпели бы завоевания. Мы, люди, поняли, что не можем терпеть завоевания. Но мы по-прежнему живем и развиваемся. Алааги перестали развиваться и начинают вымирать. Вы это знаете.
Шейн остановился, дожидаясь реакции высокого чужака.
– Продолжай – пока есть что говорить, зверь, – вымолвил Лит Ахн.
– Лаа Эхон сделал первый шаг к отказу от давней мечты об обретении заново ваших родных планет и к возобновлению жизни в качестве новой расы на новых планетах. Еще год назад я бы не понял этого, но моя подруга помогла мне увидеть это. На новых планетах, на правах партнерства – а не как завоеватели и завоеванные – с хозяевами тех миров, где алааги обоснуются, они смогут начать то развитие, без которого народ обречен на вымирание. Слишком поздно устанавливать такое партнерство здесь, с моим народом. Но алааги могут быть спасены, если будут искать сотрудничества с народом, не покоренным, а существующим с ними на равных.
Он остановился. Лит Ахн ничего не отвечал.
– Это тот долг, о котором я говорил, – быстро произнес Шейн. – Не отправляться в разведку, а остаться с вашим народом, чтобы, не таясь, рассказать ту правду, которая, как вы знали, была частью задуманного Лаа Эхоном, – ту правду, которая заключается в том, что в конечном счете мы, кого вы называете зверями, предпочли смерть продолжению вашего рабства.
Он снова остановился.
Опять наступила пауза. Наконец Лит Ахн прервал ее.
– Ты – зверь, – сказал он. – Ничего с этим не поделаешь – ты зверь. Были времена, когда мы много общались, но я почти забыл об этом. Слушай меня, зверь.
– Слушаю, – сказал Шейн.
– Ты говорил мне, что отдаешь себе отчет в полезных вещах, которые правление алаагов принесло вашей расе на этой планете. Ты даже назвал мне некоторые из них, такие как чистота и порядок. Таковы алааги. Мы улучшаем большую часть тех зверей, которые обитают на завоеванных нами планетах.
– В некоторых отношениях, – согласился Шейн.
– Во всех отношениях, – сказал Лит Ахн, – хотя вначале, в течение первых лет, звери не способны оценить все, что для них делается. Но когда они терпеливы, услужливы и благодарны, мы ведем себя также; и приходит время, когда звери начинают полностью нас понимать и ценить то, что у них появилось с нашим приходом.
Он ненадолго замолчал.
– Через определенное время они оказываются привязанными к нам более прочными узами, чем могли бы себе вообразить. Жизнь для них становится немыслимой без наших приказаний и руководства. Начиная с этого времени мы постепенно обучаем их в течение сотен лет алаагскому образу жизни, и они учатся следовать ему с радостью. В конечном итоге они становятся такими, что мы можем на них положиться и ожидать от них, что они сделают и дадут нам то, что должно, даже если бы ими не командовал ни один алааг.
Он снова помолчал.
– И в конце концов они становятся маленькими копиями алаагов, – продолжал Лит Ахн. – Они никогда не станут такими, как мы, потому что они – не мы, но приближаются к нам так близко, как это позволяет их природа. И они, заметь, зверь, попадают в число тех, кому оказывается особая благосклонность.
– И что это за благосклонность? – Шейн пристально посмотрел на него.
– Когда придет время вернуть себе наши планеты, мы бы позволили им – если они вызовутся добровольно – последовать за нами и применить свою силу и жизни, чтобы помочь нам в этом великом деле.
– Вы позволите им?
– Мы позволим им, – сказал Лит Ахн. – Если и когда. Это был великий шанс, который ты и твоя порода потеряли из-за своего поведения. Слушай меня, зверь.
– Я слушаю, – сказал Шейн.
– Некоторые из наших молодых офицеров были чрезмерно поражены тем, как некоторая часть простого скота, вооруженная лишь палками, атаковала и разбила бойцов моего корпуса Внутренней охраны, находящихся снаружи этого здания, когда-то бывшего моим Домом. Через много лет эти молодые офицеры состарятся и станут мудрее. Они перестанут заблуждаться по поводу своего ложного восхищения.
– Оно не ложное, – возразил Шейн.
– Неудивительно, что ты веришь в эту иллюзию, – сказал Лит Ахн. – Ты был прав, говоря, что импульс пришел из вашего примитивного прошлого. Но то, что воодушевляло атакующих, было не смелостью, как, кажется, считаешь ты и эти молодые офицеры, а только рефлексом – рефлексом ненормальных. Твоя порода действительно ненормальна, все они.
– Нет, – произнес Шейн.
– Твое нежелание верить этому не имеет значения, – сказал Лит Ахн. – А имеет значение то, что мы – алааги – признаем эту ненормальность, и поэтому по моему приказу мы лишаем вас возможности развития, которая могла бы улучшить зверей. Ты догнал меня, чтобы поведать мне нечто, что могло бы помочь мне и алаагам, как ты считал. Я только что поведал тебе нечто полезное для тебя и твоей породы – но ты никогда в это не поверишь.
Шейн все так же не отрываясь смотрел на массивное белое лицо, маячившее над ним. Наконец иссякли слова и аргументы, которые могли бы тронуть этого единственного среди алаагов индивидуума, у которого был восприимчивый ум, как считал Шейн.
– Теперь ты понимаешь, – вымолвил Лит Ахн. – Вы лелеяли в себе самонадеянное чувство, будто мы покидаем эту планету, потому что вы показали себя такими храбрыми и независимыми, что нам с вами якобы не справиться. Это не так. Мы сами, поступающие так, как нам заблагорассудится, созидая или разрушая по прихоти, решили покинуть вас. Не потому, что вы показали, что предпочитаете смерть службе, но по совершенно другой причине.
– Потому что мы не станем рабами, – твердо произнес Шейн.
– Нет, – возразил Лит Ахн. – Потому что вы недостойны нас.
На его лицо вновь опустился серебряный защитный экран. Он повернулся и направился к кораблю. Шейн смотрел ему вслед. В холодном небе не было облаков, и закованная в доспехи фигура казалась чудовищно огромной. Солнце сверкало в серебряных доспехах и отражалось от них, ярко поблескивая в соединительных швах, как будто те были заполнены драгоценными камнями. И Шейну почудилось, что на него пахнуло пылью времени.
Примечания
1
 В Милане холодно 
(ит.).
2
 Вот он! 
(ит.)